Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

построенную и еще не открытую: на время эпидемии ее заняли совсем другие заключенные. Только поверенного Северини пришлось перевести в лазарет на острове Тиберина, откуда он так и не вернулся. Однако никто из Бриччи не заболел: по словам матери, несколько недель они приятно отдыхали на полном обеспечении и в компании благовоспитанных людей. В тюрьме им предписали диету, специально разработанную для выздоравливающих, так что все даже набрали по несколько фунтов, а по окончании карантина благополучно вернулись домой.

Об их возвращении мать сообщила мне запиской, которую направила в палаццо Бенедетти, однако настоятельно просила меня побыть там еще немного – ради Джустины, поскольку теперь обе они, безусловно, были здоровы, в то время как я, каждый день общаясь с каменщиками и возчиками, сгружавшими материалы для строительства, могла подхватить заразу.

«Причислены к беднякам». До чего же несправедливо! Ведь нам всегда хватало на жизнь, а после смерти отца – даже с избытком: может, потому что мы слишком многое считали ненужной роскошью или потому что всегда были хитры на выдумку и тем довольствовались. Подобная дискриминация попирала мою гордость и честь. Мне нужно было начать зарабатывать. Но стать моим покровителем и одновременно любовником Эльпидио никак не мог.

Я разместила в нишах мраморные статуэтки Альгарди и Гвиди, на постаменте – «Андромеду» Бернини, над дверями – люнеты Романелли, а на стенах – полотна Пьетро да Кортоны и рисунки Бернини, «Святого Франциска» Прокаччини, «Мадонну с младенцем и юным Иоанном Крестителем» кого-то из учеников Рафаэля, пейзажи Монсу Дезидерио, марины Спаньолетто и цветы Черквоцци. Ни одной моей картины в галерее не было. Любовь обрекла меня на небытие.

Свой выбор я сделала в феврале 1658 года, все в тех же стенах, еще пахнувших свежестью. Эльпидио собирался дать прием в честь новоселья. Рим, потеряв четырнадцать с половиной тысяч жителей, к тому времени уже вернулся к нормальной жизни, а каждый из нас – к своей привычной рутине. Снова пошли приглашения, пиры, светские церемонии. Сообщали сенсационные новости: в Рим возвращалась королева Кристина, причем на сей раз не как сторонница Испании, а как друг Франции. Мазарини настоял на том, чтобы она выбрала в качестве резиденции его квиринальский дворец, а Эльпидио отрядил ей в помощь. «Если папа позволит ей остаться гостьей кардинала, – сказал он мне с хитрой улыбкой, – она станет практически моей гостьей. И тогда не только примет тебя, моя дорогая, но и усадит на все три подушки».

Я знала, что Александр VII никогда не удостоит Мазарини подобной привилегии, а напротив, сделает все возможное, чтобы разместить королеву Швеции где-то еще, но пару дней с удовольствием представляла себе нашу встречу. По словам Эльпидио, Кристина утверждала, будто с женщинами ей говорить не о чем: едва обсудишь, чем кормить кур и как наносить румяна – которых она, кстати, избегала, – беседа-то и закончится. Мне было интересно, смогу ли я однажды заставить ее признать свою неправоту. Смогу ли убедить, что в Риме есть по крайней мере одна женщина, достойная знакомства.

Но вот накрыты столы, установлены подмостки для музыкантов, почти все готово. Эльпидио, нацепив очки, изучал золочение рамы своего Рени. Шляпу он не снимал даже дома: не хотел, чтобы я видела тонзуру. Стыдился – быть может, потому что никогда не причислял себя к священникам, как я не причисляла себя к беднякам. Наши представления о себе не соответствовали нашей роли в мире, где жили и двигались лишь наши тени.

Черная сутана скрывала его мосластое тело, отказывая в самом праве его иметь: мужчине не пристало быть уязвимым, по сути – беззащитным. Но я дорожила Эльпидио как частью собственной молодости. Я была его женщиной и, если бы не наша связь, никогда бы не стала собой. Я любила его непоследовательную натуру, его верность – ту самую верность другому, что заставляла предавать меня, – неспособность выражать чувства, язвительный юмор, дисгармоничность черт, амбиции, которые день ото дня его подтачивали, несчастье, делавшее его таким хрупким, отчаянную, суетливую неловкость, с которой он мной овладевал. Страсть, дружбу, сообщничество. Он был моей второй половинкой, лучшей моей частью. Таким близким, каким уже никому не быть. И я отторгла частичку собственной плоти, едва обретенной и столь бережно хранимой. Я его отпустила.

Свет погожего октябрьского утра плясал на трепещущей листве. Запах винограда и ладана мешался с вонью сырой земли, скрывшей свинцовую пластинку и кулон, не стоивший ни гроша – или, может, стоивший всех богатств мира. Осколок обсидиана, много лет назад надетый мне на шею цыганкой в остерии «У фонтана». Сняв его, я погляделась в черный камень, как в зеркало, и, увидев свое лицо, спросила: «Кто ты, Плаутилла?» Скоро я это узнаю.

Пришлось задержаться и кое-что обсудить с каменщиками мастера Бераджолы. Я настаивала на котловане глубиной в пятнадцать пядей. Как учили все теоретические трактаты, что мне удалось прочесть, фундамент должен составлять шестую часть от высоты будущего здания. Бераджола возражал: мол, это зависит от того, как быстро мы доберемся до породы. «Гора Януса» представляла собой суглинистый холм с редкими выходами туфа. Природы этой почвы я изменить не могла.

Держаться властно, но без деспотизма, проявлять учтивость, но не слабость оказалось непросто. Я успела усвоить, что внешность женщины вредит ее сущности. Платье, туфли, прическа, походка – все можно поставить ей в вину, все имеет значение. Быть может, перо на шляпе под вуалью кажется слишком легкомысленным, щеки – слишком румяными, духи – слишком резкими? Стоило взять пример с королевы Кристины: надеть мужское платье, сапоги, остричь волосы под горшок, выставив напоказ седые пряди – отказаться от самой себя. Но даже так я все равно казалась бы аномалией.

Комаск[93] глядел в бурую пропасть, даже не пытаясь скрывать скептицизм. Он не верил, что у меня получится. Вилла так и останется грудой бесполезных чертежей. Даже если он возведет стены, те рухнут, словно песчаный замок. Женщины производят на свет не дома, а детей. Хотя я, добродетельная дева, даже и на это не способна.

Всю церемонию я беспрестанно улыбалась, стараясь выглядеть уверенной, даже сияющей, чтобы не рассыпаться в прах, как ком яникульской земли под заступом. Больше всего меня страшила я сама – и моя сонливость. Всю свою жизнь я в самый ответственный момент теряла сознание. И только с тех пор, как во мне признали художницу, научилась владеть собой. Больше такого не повторялось. Но я не была уверена, что закрепила успех. Закладка первого камня стала моим боевым крещением, как для солдата – первый день войны. Гауденцио Бенедетти говорил: мол, никогда не знаешь, как человек поведет себя под обстрелом, в рукопашной или получив приказ наступать. На фронте он видел, как бежали, словно