Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

добавил он скорее с тревогой, чем с иронией. – Куда мы катимся? Такое творится – помыслить страшно, а расскажешь кому – не поверят. Кардиналы разъезжают в закрытых каретах, без свиты, будто простые смертные. Папа римский заявляет, что хотел бы стать санитаром в лазарете. Мы принимаем у себя королеву, о чем в церковном государстве и помыслить невозможно: женщину, которая спит по пять часов в сутки, ест как птичка, пьет только ключевую воду, читает книги обо всем на свете, а в живописи, скульптуре и чеканке медалей разбирается получше мужчин…»

«Капля камень точит, – возразила я. – Даже в Риме. Давайте надеяться на будущее». «Какое мне дело до будущего, синьора? – вздохнул бригадир. – Позавчера семьдесят человек отдали Богу души, вчера – сто, сегодня в лазарет увезли двести. Зеленщик, у которого моя жена покупала тыквы, уже в могиле, а к вечеру, глядишь, наступит и наш черед. Дальше завтрашнего утра я в будущее не заглядываю».

«Как и я, – хотелось ответить мне. – Но именно это наполняет наши, возможно, последние дни таким неудержимым восторгом. Я никогда еще не чувствовала себя такой живой».

Но однажды, ранним сентябрьским утром, я не смогла вернуться домой. На углу виа Джулия мне повстречался лазаретский служитель с факелом в руке. За ним шел сбир, а за тем – повозка, где распластался на матрасе завернутый в одеяло покойник: гробов уже не хватало. Вход в палаццо Саккетти был опечатан: тамошний кучер слег, пришлось перекрыть весь район. На дверях обнаружился зловещий карантинный декрет.

Сперва я решила, что это просто розыгрыш. Циничные, строптивые римляне не изменяют себе даже перед лицом смерти. По ночам молодые парни развлекались тем, что срывали декреты с опечатанных домов, а после сжигали или перевешивали на те, что не были опечатаны. Такое уже случалось на виа ди Панико и виа деи Леутари – нас с Базилио здорово насмешила столь язвительная дерзость. За подобную выходку могли и повесить, но даже страх смерти не удержал охальников. Однако теперь декреты висели на каждой двери, и скреплявшие их печати выглядели совершенно настоящими.

Я в нерешительности замерла на площади. Если сказать, что я здесь живу, заставят ли меня подняться? Или сразу увезут? Но куда? Дворяне, вовремя подавшие прошение, имели право – точнее сказать, привилегию – пересидеть карантин дома и даже, в случае заболевания, лечиться в собственных постелях: в противном случае власти, с согласия изолированных, направляли их в монастырь Святого Евсевия на Эсквилине. Но как поступят с нами? Некоторое время назад приходской священник по распоряжению Конгрегации здравоохранения заходил переписать паству: каждый квартал должен был отчитаться, сколько в нем живет богачей, зажиточных, бедняков и нуждающихся, чтобы казна могла подсчитать расходы. Работы больше не было, цены взлетели до небес, и, чтобы выжить, каждому требовалось пособие. Попавшим в карантин выдавали по пять байокко в день. В нашем квартале нуждающихся, как и богачей, оказалось крайне мало, зато более шестидесяти семей из ста считались бедняками, и только двадцать две – зажиточными. Отнес ли нас падре к зажиточным? И есть ли у зажиточных право остаться дома? Или, поскольку никто из Бриччи официально никаким ремеслом не занимался, а доходов от аренды мы не декларировали, нас записали в бедняки?

В тот час дома наверняка были мать, Джустина и поверенный Джованни Северини, который всегда ужинал с семьей. А Базилио? И где они теперь – там, наверху, за закрытыми ставнями четвертого этажа? Или увезены в карантин?

Не хотелось бы уподобляться тем несчастным, кого я винила во всех смертных грехах. Кого все мы винили. Той родственнице трактирщицы из Монте-Фьоре, что не сдалась властям даже после губернаторского указа. Последовав народной мудрости – в первый день указ прибивают, на второй читают, на третий срывают, – она умерла у себя дома, совсем рядом с нашим, вместе с дочерьми. Студенту коллегии Капраника, что прятал бубон, приписывая боль в паху колотой ране. Дворецкому, который тайком прижигал себя раскаленной сталью, а службу здравоохранения согласился вызвать, только когда рухнул за завтраком лицом в тарелку. Мы проклинали их безрассудство, хотя вполне могли его понять. Те из заболевших, кто угодил в лазарет и корчился теперь от боли на матрасе в переполненной палате, едва ли надеялись выбраться оттуда живыми. Но моя мать, Джустина, жилец – они были здоровы. Я была здорова. Базилио осматривал меня только накануне вечером: никакой красноты под мышками, лимфатические узлы на шее не увеличены, кожа чистая. Я развернулась, пока не заметили сбиры. И, задыхаясь, двинулась обратно, к дому на виа ди Монсеррато.

Ключи у меня были, но Марио заперся изнутри и наотрез отказался отпирать. Если в моем доме чума, я могла принести ее с собой, на себе. Не желая привлекать внимания, я присела перед дверцей для кошек и, просунув в нее голову, позвала – один раз, два, двадцать, пока Марио, чтобы не перебудить соседей, не сошел вниз и я именем аббата Бенедетти не приказала меня впустить.

Он едва приоткрыл дверь и, размахивая белой тростью Эльпидио, словно заправский врач, велел мне снимать одежду. Какой-то камердинер, а смеет так со мной разговаривать! Влепить бы ему пощечину… Меня удержала только трость. Я пыталась объяснить, что продезинфицирую одежду уксусом, но этот невежда, ничего не смыслящий в санитарии, заявил, что должен все сжечь. Именно такие инструкции он получил от аббата на случай, если заболеет кто-нибудь из строителей.

Пришлось подчиниться. Я лишь попросила принести что-нибудь из хозяйского платья, ведь переодеться мне было не во что. Марио поставил на ступеньку лампу и растворился во тьме.

Раздевалась я в комнате с альковом. Художник, расписавший фриз, оставил у стены подмости, которые я использовала как стремянку, после чего бросила одежду в камин. До чего же жаль панталон, нижней юбки, красного платья, чулок, рукавов, плаща-зимарры! Все из чистого шелка, сшито меньше месяца назад портным на Кампо деи Фьори, когда я еще строила иллюзии, что изысканный наряд обозначит мое классовое превосходство, придаст мне авторитета в глазах строителей. Какая наивность – и какое высокомерие! Нет, рабочие станут уважать меня лишь в тот день, когда я буду знать больше, чем знают они. Незабываемый урок. Я разожгла огонь: оказывается, горящий шелк пахнет прелой листвой.

Пройдя нагишом по пустынному этажу, я спустилась в сад. Умылась водой из колодца: кузнец уже доставил цепь и ободок ведра – мне выпало лично проверить их установку. Вот только вытереться было нечем, и я, решив обсохнуть под легким западным ветерком, так и осталась дрожать в темноте. Средь ясного неба сиял полный диск луны, настолько яркий, что на траву легли тени. Моей коже и стенам дома он придавал холодный серебристый отблеск. Я была совершенно уверена,