Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

что луна все видит и над всем властвует: ведь ее рост или убывание влияет на живые существа и бездушные вещи, сгущает гуморы, велит созреть семенам и распуститься цветам, движет приливами, а у женщин вызывает кровь. Эта ликующая луна наполняла меня космической силой. Теперь я, как и она сама, была полна. Я достигла вершины своего пути. И просто не могла сейчас заболеть.

Марио, который – ошеломленно, растерянно – подглядывал за мной из окон верхнего этажа, я, должно быть, казалась безумной весталкой или Дианой, растерявшей свиту и последний стыд. А может, он попросту счел меня недостаточно порядочной, чтобы хоть чего-то стыдиться.

Он оставил мне пару мягких домашних туфель, а на скамейке – сорочку, песочного цвета шелковые штаны, льняное мужское исподнее и суконный плащ: все оказалось длинно, широко, зато пахло мылом и флердоранжем, а это был запах Эльпидио. Я словно очутилась внутри него самого.

Откинув полог, прикрывавший альков аббата от строительной пыли, я улеглась, завернувшись в его плащ, и прошептала: «Я сплю в твоей постели. Только тебя здесь нет». Будто он мог услышать…

Когда пришли каменщики, я уже замешивала известь в ведре: хотела понять, сколько воды нужно для правильного приготовления раствора. Быть может, в тот же миг моя мать мешала в котле купорос, соль, перец, просеянную через сито муку, корень белой лилии, жабью желчь и яд гадюки – компоненты профилактического отвара. «Дожили, мама, – подумала я. – Теперь каждая из нас готовит на той кухне, какую заслуживает».

Каждую ночь, проведенную в алькове, мне снилось, будто я в каюте корабля, посреди Тирренского моря, – вместе с ним. Но, открыв на рассвете глаза, я всякий раз понимала, что кровать пуста, а в доме царит гнетущая тишина. Я была одна. Быть может, я и стремилась к одиночеству, даже сама его добивалась. Но теперь оно отрезало меня от мира: так обносят оградой опечатанные дома. Ни слова утешения, ни объятий, ни нежности. И на что мне растратить новообретенную силу, раз уж нельзя подарить ее Эльпидио? Я старалась ради нас двоих. Вот только никаких нас не было – лишь иллюзия. Все эти годы я себя обманывала. И не было никакого Эльпидио – никого, кроме меня самой. Женщины, которую я готова была возненавидеть.

Время от времени мне случалось всплакнуть. От горечи, от тоски. По всему, что могло бы быть и чего – из-за пассивной покорности (или верности?) нашей природе, долгу, морали, другим людям – уже никогда не будет. Теперь, когда все вокруг на глазах теряло смысл, выбор, так и не сделанный нами по недостатку смелости, терзал мою плоть. «Мы растратили жизни впустую, Эльпидио, – думала я. – И смириться с этим у меня не выходит».

Однажды ночью мне приснилось, будто его худая рука гладит меня по затылку, распускает волосы, а губы – потрескавшиеся, обветренные – касаются моей шеи. Я натянула стеганое одеяло, стараясь укрыться получше; грелка под простыней совсем остыла. Стоило встать, разжечь огонь в камине, но уже кончался октябрь, в комнате воцарилась сырость, и мне ужасно не хотелось ступать босыми ногами на ледяной пол – я бы непременно проснулась, а выпадать из такого сна было жаль. До чего же приятны эти нежные поглаживания! В ставни тихонько стучался дождь, на подоконник мерно, как тиканье часов, падали редкие капли. Ни с улицы, ни из дома не доносилось ни звука – только едва слышное дуновение, словно кто-то дышит. Я снова сомкнула веки, но тут в багряном отблеске углей по стене пробежала бледная тень – он! Впрочем, я нисколько не испугалась: решила, что это мне снится.

И все-таки это был Эльпидио, присевший, даже не сняв шляпы, на край кровати. «Ты что здесь делаешь?» – спросил он, не переставая гладить меня по спине, касаться затылка, словно не мог поверить, что я жива. «А ты? Ты что здесь делаешь? – буркнула я, обернувшись. – Только полный безумец стал бы сейчас возвращаться». «Я и есть полный безумец», – усмехнулся он.

«Ты мне и не писала, – проворчал Эльпидио. – Я думал, почта не ходит, а потом получил пару писем из Рима: продезинфицированные, пахнущие уксусом. Но от тебя так ничего и не было». «Я не знала, что тебе сказать, – вздохнула я. – Ты ведь не научил меня общаться при помощи шифра. Но у Порта дель Пополо всех посыльных перехватывают, письма вскрывают, а мои слова предназначались только для тебя».

«До конца августа вести из Рима обнадеживали. Казалось, эпидемия вот-вот пойдет на спад, и я успокоился. Но в начале октября, с первыми холодами, она вдруг вспыхнула с новой силой. Адвокат Картари написал, что каждый день умирают по девяносто, а то и сто человек. Скончалась наставница его дочери. Его врач. На площади перед его домом умерли трое, в трех разных домах. А эта площадь – она ведь и перед твоим домом, Плаутилла… И вот, воззвав к Господнему милосердию, я пустился в путь. Думал, что не доберусь. Что мне не дадут пропуска на въезд, что я слишком долго ждал. Я миновал края, охваченные безнадежным отчаянием. Чума царит на всех консульских дорогах Папского государства: запершись в карете, я ехал мимо деревень-призраков, заброшенных или окруженных армейскими кордонами. На каждом мосту заставы. Выходить за городские стены запрещено, пойманных вешают. Я своими глазами видел, как покачивается в петле тело четырнадцатилетнего мальчишки-поденщика: по словам солдат, дозорный поймал его в соседней долине, он просто пытался добраться к матери. Кардинал выдал мне все нужные разрешения, но печати теперь рассматривают едва ли не с лупой, будто их можно подделать.

В Поджо-Миртето я прочел последнюю сводку: Неаполь и Генуя наполовину обезлюдели, в Риме дела вроде бы получше. Может, так оно и есть, но свой город я не узнал. Он будто захвачен невидимым врагом. Ворота монастырей заперты, на улицах одни только сбиры, солдаты да повозки с больными или подозрительными. Что, если я ее не найду? Что, если ее уже увезли? Что, если она мертва? Ни о чем другом я не думал. Всю свою душевную стойкость я принес на алтарь великого человека, который непременно войдет в историю: возможно, единственного в своем роде. Но ведь и она – тоже единственная в своем роде, а я ей этого так и не сказал…»

«Но зачем возвращаться именно сейчас? – прошептала я. – Ты был в безопасности. Верхней Сабины чума не коснулась. Здесь же мы словно в тюрьме, в ожидании суда, где нельзя даже выступить в свою защиту, а смертный приговор оставлен на произвол судьи…» Я вся дрожала – и не только от холода. Подобных вещей мы друг другу еще не говорили. «Затем, что я бросил тебя одну, Аристотель, – ответил Эльпидио, снимая сапоги. – И не мог