Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

Задумка была неплохой, но из нее ничего не вышло, поскольку они с приятелем так и не смогли добыть издательскую лицензию. Власти, желая контролировать распространение информации, с подозрением относились к независимым начинаниям, хотя цензура в ту пору была еще не слишком назойливой. Выходит, Базилио и в этом оказался достойным наследником отца: мечтатель, фонтанирующий идеями, но неспособный их воплотить.

Я же, напротив, несмотря на ухудшение положения, наслаждалась настоящим, материальным, почти осязаемым счастьем. Пока каменщики сносили перегородки, укладывали балки, сверлили дыры в старых стенах и возводили новые, я обходила свои мнимые владения. На стройке мне нравилось все: глухие удары кайла по стене и взвизгивания дерева под пилой, поскрипывания рам, когда их крепят к оконным проемам, стук молотка, вколачивающего дверные петли, запах стружки и сырой извести, даже движения рабочих, отточенные, словно в танце, напряжение их мускулистых рук, непристойные песенки, которые они принимались насвистывать себе под нос, едва шуршание платья возвещало о моем прибытии. Однако вступать в разговоры со строителями благородной синьоре не следовало, особенно в августе 1656 года. Подобные им сеяли смерть в хозяйских покоях. Те, кому мы платили, стали нашей карой.

Обитатели Трастевере и живущие в гетто евреи по-прежнему были заперты в своих загонах, однако карантинные декреты службы здравоохранения возникали теперь и на зданиях нашего квартала. Они опровергали первоначальную убежденность, что кордоны ограничат распространение инфекции вонючими, перенаселенными трущобами бедноты, лохмотьями нищих да постелями в гостиницах-клоповниках. Когда после смерти сына трактирщика закрыли «Райскую остерию» на кампо деи Фиори, мы успокаивали себя, что все равно не посещаем остерий, а Базилио – единственный среди нас мужчина, которому это было позволено, – сторонится пьяниц, игроков и продажных женщин. Когда заболели кузнецы и конюхи окрестных дворцов – что лошадей мы не держим. Однако вскоре оградой обнесли палаццо Орсини на виа ди Монтеджордано. На виа Бабуино умерла мать одного из лакеев, а сам он слег.

Болезнь вползала в покои знати, проникая через конюшни и кухни, через горничных и кучеров. Богачи вдруг начали опасаться собственных слуг, испытывать непреодолимое отвращение к тем, кто стирает им одежду, растапливает камины, открывает дверцы карет, расчесывает волосы, надушивает одежду, прислуживает за столом, зажигает свечи или просто сопровождает на улице. Не представляя себе жизни без тех, кто облегчает каждый их шаг, вельможи и кардиналы, оставшиеся в городе, распустили всю семейную прислугу, всех, кто уходил ночевать к себе домой и общался с посторонними. Остались только те, кто жил здесь же, во дворце. Однажды вечером мать велела нам поступить так же.

В то время у нас был только один жилец, работавший в адвокатской конторе на виа деи Банки. Несмотря на то что контора закрылась, а сам служитель закона выходил из дома, только чтобы помолиться перед образом Богоматери в церкви Святого Келсия, которой был истово предан, мать решила его выселить. Однако повода не находила, да и остаться без арендной платы никак не могла. Жил, впрочем, при нас еще слуга, Джузеппе. Он исполнял наши поручения, ходил по лавкам за покупками, таскал дрова, выносил мусор и вообще стал совершенно незаменимым. Мы только диву давались, как могли так долго обходиться без этого гиганта с добрым сердцем, преданного семье, как собака.

«Вверяю тебя Провидению Господню, ступай с Богом», – сказала ему мать, расплатившись за неделю вперед. Джузеппе умолял ее проявить милосердие. Он много лет прожил у Дандини, пока Рутилио, который больше не мог позволить себе слугу, не уступил его нам. Ни родни в городе, ни места, где приклонить голову: его семьей всегда были мы. Но мать сказала, что узы крови велят ей защищать детей и внучку. Если удастся выжить, она снова возьмет его к нам на службу.

Джузеппе сложил запасную куртку, воскресные штаны и зимний плащ, связал в узелок и, все еще не веря в такой поворот, оставил наш дом. В последний раз я видела его растерянно бредущим с мешком на плече по пьяцца Сфорца, где по ночам собирались нищие, ускользнувшие из папского карантина. Он и по сей день мне снится. Мы все повинны в его смерти.

Вскоре мать добровольно подвергла себя заточению. Джустине она выходить запретила, а хлеб, фрукты и сыр покупала, спуская из окна корзинку. Однако ни Базилио, ни меня запереть не могла. Чума не сделала людей равными, скорее подчеркнула различия между классами и полами. Но в то же время предоставила безграничную свободу тем, кто был готов рискнуть. И одним из таких людей стала я. Смерть меня не страшила – я боялась не жить.

Рано утром, выйдя на улицу и направившись – в гордом одиночестве – в сторону виа ди Монсеррато, я в каждой блестящей поверхности пыталась разглядеть свое отражение. Лужа воды после умывания, выплеснутая из окон второго этажа, золотистое пятно лошадиной мочи, лист латуни, стопка оконных стекол в закрытой лавке стеклодува… Я смотрела на себя – и всякий раз вспоминала случай, пересказанный мне сестрой Евфразией.

Рождественским утром она отправляла послушание на кухне. Пока на сковороде шипел каплун, она нарезала кружочками цукини, бросая их в большой медный котел. И вдруг заметила в начищенном металле отражение другой монахини: та тоже нарезала цукини. Черты ее были незнакомыми, и сестра Евфразия, поблагодарив за помощь, спросила, кто она: быть может, только недавно присоединилась к общине Святого Иосифа, перебравшись из другого монастыря? Однако другая монахиня не отвечала. «С кем это вы говорите, сестра?» – недоуменно поинтересовалась терциария[88]. Сестра Евфразия указала на молчаливую монахиню, которая, на удивление, в тот же миг ткнула в нее пальцем. «Так ведь это же вы!» – воскликнула изумленная мирянка. «И представляете, Плаутилла, это в самом деле была я, – рассмеялась Евфразия. – Только я себя не узнала. У меня ведь в монастыре нет зеркала. Я почти тридцать лет себя не видела».

Однако и в грязной луже, и в оконном стекле я каждое утро видела одну и ту же Плаутиллу. Волосы, одежда, цвет лица – ничто не менялось. И все-таки я перестала себя узнавать.

За целый день, проведенный на стройке, я, присев на ступеньку у колодца, съедала только ломоть хлеба, а домой возвращалась поздно, порой – когда уже отзвонят скорбные вечерние колокола, по пустынным улицам, в сопровождении лишь эха собственных шагов. И сразу, едва войдя в комнату Базилио, запирала дверь. К тому времени – спасибо мастеру Витанджело – я знала о замка́х всё: оказывается, они, как и мы, делятся на мужчин и женщин…

Первым делом я прижималась щекой к его лбу, а он – к моему. Доктор Гиббезио рассказывал, что болезнь проявляет себя высокой температурой,