Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

на кровати, уставившись в непрозрачный овал окна. Не брал в руки карандаш, не вставал, чтобы поесть. Не спал. Ничего не ел, хотя я велела носить из остерии, с пылу с жару, его любимые блюда: артишоки, потроха, даже икру. Похудел на сорок фунтов, а однажды вечером умолял отобрать у него рапиру, ведь если та попадется ему на глаза, он в порыве отчаяния может покончить с собой. Заявил, что у него не осталось ни единой причины и дальше топтать эту землю. «А я? – сорвалось с моих губ. – Оставишь меня одну?» «Ты? – пробормотал он. – Тебе я больше не нужен».

Вернувшись в конце апреля, Эльпидио не успел даже перевести дух после изнурительного путешествия. Министр Кольбер поручил ему убедить кавалера Бернини как можно скорее прислать чертежи нового проекта Лувра и от имени короля Франции пригласить художника в Париж.

Миссия была весьма деликатной, поскольку проект нового королевского дворца и сама поездка считались делом государственным – точнее, затрагивали интересы сразу нескольких государств, причем даже не дружественных, поскольку Александр VII, ставленник Барберини, оставался папой происпанским и к растущему французскому влиянию относился враждебно. Эльпидио приходилось лавировать между требованиями самого художника, папской хандрой и давлением корреспондентов, льстя самолюбию каждого и пытаясь всем угодить.

Хуже того, он оказался втянут в крайне рискованную тройную игру, поскольку за время прогулок по садам Во-ле-Виконта архитектор Лево успел пообещать ему четыре тысячи пистолей за одобрение собственного проекта Лувра, и к моменту отъезда из Парижа Эльпидио заверил его в победе. Но, чтобы взять верх над Бернини, утвердившимся в качестве главного римского архитектора, требовалась поддержка мастера столь же именитого, которому аббат должен был показать проект француза, не раскрывая, впрочем, имени автора, и получить его одобрение. Эльпидио обратился к Борромини, поскольку был наслышан о его затруднениях. Архитектор давно не получал крупных заказов, а после смерти Иннокентия X претерпел новые унижения: его отстранили от строительства церкви Памфили на пьяцца Навона. К тому же он лишился покровителя, падре Вирджилио, и рассорился с прочими Спада, которые непрерывно меняли планы семейной капеллы, а с ним самим обращались как с простым рабочим. В свете последних неудач Борромини совсем замкнулся в себе. Теперь он проектировал только ради собственного удовольствия, а чертежи так и не построенных зданий поклялся бросить в огонь. Надежд у него не осталось, и даже деньги не были ему нужны, поэтому в ловушку Эльпидио архитектор не попался. «Взгляну, – сухо бросил он, вернув папку нераскрытой, – когда принесете мне письмо от короля».

За этими лихорадочными маневрами, почти ежедневными письмами, бесконечными часами в приемной дворца кардинала-племянника Флавио Киджи – жаждавшего лишь охотничьих вылазок, в которых он изматывал себя, пытаясь отвлечься от другой своей страсти, одержимости женщинами, и ненавидевшего терять время с аббатом, – визитами в мастерскую Борромини и на стройки Бернини сил заняться виллой Бенедетта у Эльпидио не оставалось: «Ubi maior[101], дорогая…»

Он утверждал, что хочет, по обыкновению, явить строптивому Бераджоле лишь мягкость и великодушие, однако на самом деле – с истечением мая, когда тот превратился в злостного нарушителя контракта, – решил подать на мастера в суд и нанять специалиста для оценки задолженности.

Я умоляла его привлечь к строительству виллы Базилио. «По-моему, впутывать в это дело твоего брата – далеко не лучшая идея, – отмахнулся Эльпидио. – Ему все будет не так, он влезет с исправлениями и только создаст нам проблемы – как, впрочем, и всегда. Насколько мне известно, он стал единственным в истории художником, исключенным из Академии Святого Луки. Коллеги объявили его склочником, клеветником и мошенником, настолько наглым, чтобы добиться избрания секретарем, даже не получив членства! Вспомни, какой ущерб нанесла тебе эта история! Все вокруг воротили нос от одного упоминания имени Базилио Бриччи! И это не считая расходов. Адвокат, которого твой брат привлек к процессу, так и не смог добиться его восстановления. Бога ради! Я знаю, как вы близки, и уважаю ваши семейные узы, но вынужден признать, он просто невыносим!» «Я никогда не просила тебя об услуге, – не уступала я. – Это первый и последний раз. Высокомерие Базилио – всего лишь маска. Тоска сживет его со свету. У него нет ни работы, ни любви, ни денег, только разочарование. Прошу, дай ему шанс».

Однако сама я тоже была на последнем издыхании. Мне и в голову не приходило, что смерть матери настолько выбьет меня из колеи. И это в моем-то возрасте! Я переосмыслила всю нашу жизнь, и те недоразумения, разногласия, попытки давления, что нас разделяли, вдруг стали выглядеть совсем незначительными. Мне хотелось сказать ей, что ее присутствие всегда было для меня опорой, ее нескончаемая болтовня – целебным бальзамом, что жить с ней было весело – и как тосклива и тягостна теперь тишина за ужином, которую больше не прерывают ее монологи.

Эльпидио меня попрекал: мол, я стала неважной собеседницей. Он был разочарован тем, что я ни разу не спросила его о жизни в Париже. «Как будто я побывал в остерии в Веллетри, а не при дворе Короля-Солнца! В былые времена, – ворчал он, – ты жаловалась на лакуны в моих рассказах и хотела знать все о путешествии по морю, об Авиньоне, о французских пейзажах, о дворце Мазарини, о королеве Анне и короле Людовике. А ведь я был тогда всего лишь камер-лакеем и секретарем. Но теперь… видела бы ты, как я шествовал по коридорам Лувра меж выстроившихся шпалерами пажей. “Le sieur Benedettí!”[102] – объявляли алебардьеры, распахивая передо мной двери.

А опера? А театр? У короля в фаворе не только героические трагедии: веришь ли, он благоволит актеру, пишущему комедии! Бедняга Бриччо, наверное, решил бы, что грезит наяву. Труппа Мольера репетирует политическую сатиру, способную не просто задеть всех этих благочестивых лицемеров, а содрать с них заживо шкуры! Но не так, как это делали Бернини и Роза, с шутовской развязностью, допустимой только на карнавале, – нет, в стихах, в рифмах, с остроумием и глубиной настоящей философской мысли…

Я в очередной раз выбрал для поездки неудачное время. Надо было ехать сейчас. Через несколько дней состоится открытие нового королевского дворца в Версале. Торжества будут неслыханные и продлятся не одну неделю. А я буду вынужден читать о них лишь в отчетах… Но мне хватило и нескольких дней, чтобы оценить изящество и живость ума французов при дворе Короля-Солнца. Дерзости министерских жен, их остроты – язык парижанок порой режет не хуже бритвы. А распущенность знатных дам… Одни при всех называют своих мужей рогоносцами и считают неуместным, если те по-прежнему тянут их в постель, другие меняют любовников как нижнее белье: один раз попользуются – и наутро выбрасывают…»

«Меня это