Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

тайн: мечту стать писателем. Стояло лето, и мы, укрывшись под тенью зонтика, прогуливались по тому, что уже понемногу начинало напоминать сад. Мелом на голой земле мы намечали, где будут пересекаться дорожки, где лучше разместить шпалеры, цитрусовые деревья, фонтаны-шутихи и пирамиды: одна будет посвящена дружбе, другая – творческому гению. В Риме, еще со времен Гая Цестия, оставившего свое беломраморное чудо у ворот Святого Павла, строительство пирамиды считалось знаком отличия, и в имперскую эпоху многие семьи следовали этой моде. В моем детстве остатки двух других пирамид еще виднелись у ворот Порта дель Пополо, но потом их разграбили охотники за мрамором, а жалкие руины порастали травой, покуда на их месте не выстроили церкви-близнецы и они не исчезли окончательно. Свои пирамиды аббат ценил едва ли не выше статуй.

Мысль поместить в саду сразу две пирамиды пришла ему в голову, когда французская нация поручила ему возвести всего одну – недолговечную, как театральная декорация, – перед паломнической церковью Пресвятой Троицы, на границе французского квартала: своего рода вечное проклятие церковному государству. Кровавая стычка между солдатами из посольства и папскими корсиканскими гвардейцами послужила поводом для настоящего дипломатического кризиса: Людовик XIV отозвал посла, выслал апостольского нунция и пригрозил захватить Рим, если папа не повесит виновных корсиканцев, не выгонит губернатора и не принесет официальных извинений, смирившись и признав превосходство французской нации. Автором пирамиды считался Эльпидио, но построила ее, разумеется, я. На площади она простояла четыре года, после чего Людовик XIV отправил в Рим герцога де Шона с повелением снести ее, поскольку Александр VII в конце концов все-таки капитулировал, и королю Франции больше не было нужды глумиться над побежденным. «Слава богу, этого отвратительного позорного столба больше нет, – заметил Базилио. – Не стоило тебе его проектировать. Ты ведь римлянка. Ты можешь сменить имя, личность, место жительства, подданство. Но не родину».

Тем не менее опыт нам пригодился: пирамиды виллы Бенедетта – как утверждал отец Кирхер, приглашенный в Рим для расшифровки иероглифов и считавшийся ведущим специалистом в египтологии, – были не шпилями пирамидальной формы, а именно пирамидами, не менее прекрасными, чем те, что можно видеть в Гизе. Надо сказать, несмотря на всю простоту конструкции, возвести такую пирамиду отнюдь не просто. Меня и по сей день переполняет совершенно детская радость от того, что я могу считаться архитекторшей пирамид.

Точкой схода садовых аллей, упиравшихся в виллу, должен был стать Ватикан. Наше судно отважно держало курс прямиком на базилику и папский дворец. Однако театр был обращен к западу, и мне оставалось только гадать, не ошиблась ли я: западный ветер в Риме довольно свеж. Впрочем, в своем театре Эльпидио не собирался ставить комедии. Ни Мольера, ни моего отца. Хотя я, конечно, была бы рада, если бы он вспомнил о комедиях Бриччо. Их уже много лет никто не играл, по крайней мере в Риме. Само имя автора кануло в Лету. Но этот театр представлял собой всего лишь лестницу, архитектурный каприз, ментальную сцену, которой суждено навсегда остаться пустой.

Фонтан на террасе венчала статуя Венеры. Я как раз объясняла, что Флора и Помона, предназначенные для украшения лестницы, тоже готовы, а значит, нужно обеспечить их перевозку из мастерской скульптора, когда Эльпидио вдруг объявил, что наша вилла станет первой в истории литературной виллой: «Это будет обитель наслаждений, мое пристанище, художественная галерея, игорный дом, волшебный замок, но главное – книга».

Я испугалась, что у него возникла очередная прихоть и нам придется что-нибудь сносить – именно сейчас, когда стройка завершена, а белый мрамор и гипс сияют на солнце.

«Будем писать на стенах, на колоннах, повсюду, – огорошил он меня. – Распишем здание буквами: получится черно-белая партитура, настоящий нотный стан. Кто-то размещает на фасадах и стенах своих вилл эпиграммы и глубокомысленные надписи, но вилла Бенедетта расскажет совсем другую историю. Когда она будет готова, я удалюсь от мира в свой Ноев ковчег и заживу среди слов. Слов любимых писателей – и своих собственных. Чтобы опубликовать книгу, нужно сперва испросить разрешения, договориться с типографией, а после умудриться продать хотя бы пару экземпляров. Я же стану публиковаться прямо на штукатурке».

«Но о чем же она будет, эта твоя книга?» – изумленно поинтересовалась я. «Обо всем: о жизни, о течении времени, о дружбе, о любви, о нас самих».

Он лично отбирал изречения на латыни, французском и испанском (я даже не до конца разобралась, что они все означают); листая книги из своей библиотеки и вспоминая, что читал в юности, выуживал цитаты из Ариосто и Марино, Овидия и Тассо. Аннотации к медальонам с изображением прославленных женщин прошлого написал для него профессор «Сапиенцы», аннотации к трофеям – прелат, знаток старинного оружия. Однако большую часть надписей составили пословицы – из того репертуара, которым Эльпидио столько лет меня развлекал. Удовольствия мимолетны, печали вечны. В мире царит не знание, а мнение. Удача – награда смелому. Остерегайся женской злобы, слез шлюхи и клятв беглой рабыни. Не оскверняй свой дом женщиной, курицей и псом. Три вещи, за которые и жизни не жалко: в постели остаться, весь день проваляться и перед хозяином не пресмыкаться. Женщина, поступающая по-мужски, разом теряет и мудрость, и честь. Парень с девкой наедине – что солома в огне. Эти пословицы позволяли ему не впадать в крайности. От них веяло вековым женоненавистничеством и горькой, разочарованной мудростью. Большая часть была посвящена козням папского двора. Эльпидио мечтал о том времени, когда сможет отойти от дел и наслаждаться отдыхом избранных: ничего не делать для других, только для себя.

Фразы следовали одна за другой, расползались по колоннам портика, по дверям, по оконным рамам, по голым стенам. Но я подарила ему лишь одну:

УМЕТЬ ЖИТЬ ВАЖНЕЕ, ЧЕМ УМЕТЬ ГОВОРИТЬ

Вилла Бенедетта вошла во все путеводители по Риму. Ее описывали как «причудливую и своеобычную». Те, кому довелось побывать на вилле Мадама, загородной резиденции Юлия II, виллах Маттеи, Перетти, Медичи, Боргезе, Саккетти, Памфили, Фарнезе и Лодовизи, едва ли не умоляли аббата принять их в своей обители: достаточно было взглянуть на список именитых владельцев – сплошь представители кардинальских и папских династий – и перечень зодчих – Рафаэль, Пьетро да Кортона, Доменикино, Карло Фонтана, – чтобы оценить масштаб подвига, совершенного сыном вышивальщика Андреа и дочерью комедиографа Бриччо.

Я ни разу не сопровождала Эльпидио в этих экскурсиях и потому не знаю, что он говорил об архитекторе, который все это спроектировал: может, рассказывал, что управился сам – почему нет? Мы этой темы не поднимали, да и времени не было. Виллу Бенедетта я после открытия посетила лишь однажды. Рабочие как раз закончили устанавливать