Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

уже успел пролистать путеводитель в доме адвоката Картари, однако мне ничего не сказал. – Но не придавай ей слишком большого значения: подумаешь, путеводитель по вилле аббата, кто там его прочтет? А вот на путеводители по достопримечательностям Рима для путешественников обратить внимание стоит. После античных руин, базилик и дворцов все они посвящают отдельный том виллам. Этот жанр набирает популярность и очень хорошо продается, так что напечатано их будет еще великое множество, и правда так или иначе откроется. Не позволяй горечи от упущенных возможностей омрачить твое прошлое. Сколько всего ты сделала для аббата Бенедетти – того, о чем знают все? Наверное, у него были причины. Может, это он так меня пытался продвинуть?»

Но мне подобное объяснение показалось сомнительным. Эльпидио в самом деле помог Базилио, назначив его техническим экспертом, бригадиром, и тем самым позволив присутствовать на строительстве виллы Бенедетта не только в качестве бездельника, дилетанта или обузы. Приписав ему навыки, которыми Базилио не обладал, аббат даровал моему брату профессию. И престиж. Когда об этом стало известно, его избрали церемониймейстером академии Святого Луки, а спустя некоторое время вернули и членство. Иначе говоря, римские художники, скульпторы и архитекторы снова приняли его в свои ряды не потому, что вынуждены были подчиниться благоприятному для Базилио вердикту суда: они сделали это по собственной доброй воле. Замечу, однако, что на это ушло целых тринадцать лет, а к тому времени у Базилио появились другие покровители.

Когда князь Анджело Массимо поручил ему расписать фризы каминов в семейном дворце у подножия Капитолийского холма, Базилио сумел сразу расположить к себе его брата Франческо и, в надежде получить заказ еще и на роспись верхнего этажа, засел за римскую историю, пытаясь отыскать подходящие сюжеты для прославления подвигов благородных предков семейства Массимо. Епископ Капобьянко назначил его придворным художником, позволив устроить в своем дворце в квартале Парионе мастерскую. Шестидесятилетний епископ Лакедонии и датарий Тайной апостольской пенитенциарии, страдающий катаром патриций родом из Беневенто, он страстно увлекался театром, но всячески уклонялся от пастырской заботы о своей епархии, которую так ни разу и не посетил, а в итоге и вовсе передал другому князю церкви, оставив за собой лишь титул епископа-эмерита и причитающуюся пенсию. Юный же племянник хозяина, тоже священник, патологически увлеченный археологией и древней историей, был начитан, чудаковат и дотошен не меньше самого Базилио. В общем, жизнь в столь тесном соседстве с двумя родственными душами пришлась моему брату по душе.

Став членом Академии Инфеконди, объединявшей писателей, драматургов и поэтов, он при поддержке новых знакомых наконец смог начать переиздание произведений нашего отца, включая и его неопубликованные работы: несколько сравнительно известных авторов даже посвятили Бриччо хвалебные сонеты, в которых отца сравнивали с Плавтом, Софоклом и Аполлоном. Более того, когда мы с Базилио вместе расписали капеллу братства Святейшего Причастия, что близ Святой лестницы, каноники Латерана заказали ему лестницу для базилики Святого Иоанна, тем самым публично признав, наконец, за ним роль архитектора, которую Базилио долгие годы приписывал себе незаслуженно. В общем, теперь он был уже не просто моим братом. Но это не делало его архитектором виллы Бенедетта.

Безграничная печаль терзала мое сердце. Сидевший напротив Базилио не поднимал глаз от тарелки. За столом орехового дерева – в большой зале квартиры на третьем этаже дома по Страда Нова ди Сан-Франческо-а-Рипа, куда вся семья перебралась несколько месяцев назад, – мы были одни. Маргерита оказалась права: вид из окон был чудесный – аж до самой реки. Правда, насладиться им ей так и не удалось.

Она скончалась в возрасте двадцати лет, всего пару недель спустя после нашей прогулки. Во сне. Мы допоздна засиделись за рисованием в моей мастерской и, лишь когда глаза утомились от тусклого света, отправились спать. «Спокойной ночи, Плаутилла», – сказала она, закрывая дверь. Я обнаружила ее только утром. Постучала – она не ответила. Я постучала громче, пожурила ласково: «Уже поздно, соня! Ты ведь обещала сегодня пойти со мной в мастерскую! Я уже готова, даже принесла тебе два пончика, они еще теплые!» Маргерита все не отвечала. Я открыла дверь и вошла. В комнате пахло пудрой и крепким сном. Щека на подушке, рука поверх простыни, волосы распущены – казалось, племянница еще спит. Но больше она не проснулась.

Эти дома, соединенные вместе, подобно рыбьему хребту, я построила во имя нее – и того обещания стать ближе, которое мы так поздно друг другу дали. И сама перебралась в эту квартиру – пускай жить так далеко от центра Рима для нас, никогда не державших кареты, было неудобно – чтобы привезти сюда частицу той девушки, которую я непременно бы полюбила и которая полюбила бы меня. Той, что будет рядом, когда я стану слишком стара, чтобы работать, той, кого я оставлю среди живых, когда придет мой срок. Той, что будет помнить обо мне, о нас.

Присев на кровать рядом с недвижным телом Маргериты, чтобы еще хоть миг побыть с ней наедине, прежде чем сообщить Онофрио, позвать Базилио и проститься навеки, я вспоминала отчаяние Альбины, потерявшей Теодору, и эти чудовищные слова: «Я приношу их в этот мир только для того, чтобы они умирали». Тогда я ее осуждала – но что я знала? Никто из детей моей сестры не выжил.

В наступающем веке не будет ни Бриччо, ни Бриччи. Мы с Базилио уйдем, не оставив наследников. Мы держались вместе, тесно переплетясь, как обвивает вяз виноградная лоза. Каждое утро монахи из церкви Святого Франциска заставали нас в капелле Альбертони. Нам нравилось начинать день с приветствия блаженной Людовике, одной из последних скульптур Бернини: спустя много лет он вновь обратился к женской фигуре. И, хотя мастер создал ее по заказу папы Альтьери всего за несколько месяцев, согласившись к тому же на постыдный гонорар (а за вычетом стоимости мрамора – и вовсе бесплатно, лишь бы его брат, пойманный на изнасиловании шестнадцатилетнего юноши, которому к тому же нанес непоправимые увечья, был отозван из ссылки), эта статуя вышла достойной его «Дафны» и «Святой Терезы». Знатоки хвалили выдающуюся работу рашпилем, передающим грубость рясы, и буравом для имитации кружева на подушке. Но мы особенно высоко оценили деталь, другими даже не замеченную: матрас, на котором возлежала Людовика. Любовно обточенный шпунтом, скарпелем и троянкой, мрамор в самом деле напоминал шерсть, мягкую стеганую поверхность, настолько реальную, что на ней так и хотелось преклонить голову. Бернини облагородил предмет повседневного обихода, ведь искусством может стать все вокруг. Этот матрас примирил нас с нашей историей и с нами самими. Потом Базилио брал меня под руку, и мы неспешно возвращались домой.

Два умиротворенных пожилых художника. Мы жили так,