Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

синьора Бриччи, – ответил он с некоторой иронией, которую предпочитал скрывать от сильных мира сего и которой давал выход лишь в присутствии равных, – теперь мое единственное поражение предвосхищает ваш успех – первый, но далеко не единственный. – И, усмехнувшись, добавил: – Таким образом, уж простите за грубость, я вам больше ничем не обязан».

Людовик XIV обожал ездить верхом. Возможно, это и стало причиной его болезни. Или, может, верховая езда лишь усугубила проблему, вызванную многочисленными клистирами. Как бы там ни было, к сорока восьми годам анальная фистула мешала ему не только сесть в седло, но и ходить, вынуждая передвигаться в портшезе. А ведь тело короля есть тело государства: недуг ослаблял и то и другое.

Сотни врачей и хирургов предлагали королю свои услуги, прописывая всевозможные препараты и средства (припарки, травы, пластыри), хирургические операции, иссечения, резекции, ампутации. Они рисковали угодить в Бастилию, а то и лишиться головы, но надежда на удачу придавала им смелости. Придворные врачи колебались, отговаривая монарха от опасной затеи – отчасти из желания сохранить свои посты, – но затем один хирург, некто Феликс, сумел убедить короля в необходимости операции, равной которой никто прежде не делал.

Вернее говоря, он в течение нескольких месяцев проверял новую технику на семи десятках незадачливых подданных, бесплатно и безропотно предоставивших свои сфинктеры во славу короля. Многие из них так больше и не встали с операционного стола. Однако в конце концов Феликс научился применять новый изогнутый скальпель, который позволял ему иссекать фистулу, не вскрывая анус. В неведении – и на почтительном расстоянии – держали даже самых доверенных слуг. Хирург оперировал Людовика XIV в строжайшей тайне, в присутствии лишь его последней фаворитки, мадам де Ментенон: целых три часа он трудился над королевским задним проходом, специально для этой цели растянутым безо всякой анестезии. Людовик XIV выдержал. Стойкости его учили с самого детства, когда они с матерью, опасаясь фрондистов, вынуждены были бежать из Парижа. Еще одно вскрытие, несколько месяцев на выздоровление – и стало совершенно ясно, что проблема решена. Феликс обрел богатство и место в сонме придворных врачей, а Король-Солнце – здоровье. Весть о его исцелении широко разнеслась по всему королевству и была отмечена празднествами, балами и концертами. Эльпидио тоже не упустил шанса.

В отличие от обычной своей практики, он не стал нанимать декораторов, архитекторов или постановщиков, а решил, с позволения французского посла, кардинала д’Эстре, от начала до конца создать спектакль сам. Более того, бросил вызов погоде с ее весенними дождями, выбрав прохладный апрельский вечер 1687 года.

Представление было решено устроить на склоне между церковью Пресвятой Троицы и расположенной прямо под ней пьяцца ди Спанья – как раз там, где Эльпидио мечтал возвести лестницу. По правде сказать, от проекта он так и не отказался: незадолго до того Базилио рассказал, что, с учетом отсутствия средств, аббат выставил на продажу виллу Бенедетта, запросив за наше творение тридцать тысяч скудо. Возможно, таким образом он хотел покончить и со всей нашей историей: вилла была весомым напоминанием о радостях той далекой эпохи, которая теперь ничего для него не значила. Узнав, что покупателя не нашлось, я испытала облегчение.

Но лестницу он все-таки построил – пускай лишь на день. Фасад церкви украсили пышными арабесками, гирляндами, листвой: по склону тянулись пандусы и скальные уступы; правда, аллегорические статуи, ангелы, канделябры на сцене и обрамляющие ее обелиски были из папье-маше, зато уж огни тысячи свечей, факелов и ламп, порой упрятанных внутрь апельсинов и лимонов на высаженных им у подножия холма деревьях, – самыми настоящими, а потоки воды, что струились из сосудов в руках статуй, изображающих реки Франции, сливались в полноценный каскад. Мелодия для труб, литавр, корнетов и струнных, исполненная музыкантами со сцены на площади, взлетала к небесам добрых три четверти часа, заставив толпу благоговейно умолкнуть.

Сам Эльпидио тоже стоял на сцене. Одетый в черное, с дирижерской палочкой в руке и в шляпе, кисточки которой покачивались при каждом движении, он был похож на волшебника в кукольном театре. А я, стоя за оградой, его придумки рассматривала через зрительную трубу. На сей раз Эльпидио все спроектировал сам. Я обнаружила рог изобилия – переработку нашего «Счастья», с купидонами и аллегорической фигурой Славы. Но подлинным шедевром стала «Вечность»: величественная женская фигура, восседающая на триумфальной колеснице, чьи три лица символизировали прошлое, настоящее и будущее. Вокруг ее левой руки обвивался змей уроборос, пожирающий собственный хвост, – ведь начало есть и конец всего сущего, а омега – альфа жизни.

Едва умолкла музыка, грохнули петарды, а когда ветер унес эхо, завертелось огненное колесо на шестьсот спиц. Один из моих соседей, восхищенный необычностью изобретений и техническим совершенством зрелища, то и дело отпускал восторженные комментарии. Базилио заметил, что посмотреть и впрямь было на что: подобного празднества Рим давно не видел. Сам покойный кавалер Бернини – и тот не сделал бы лучше. А после зажгли фейерверки, и я увидела, как по небу, словно метеор, пронеслась колесница Вечности.

Когда торжество на площади закончилось, сотни людей двинулись к Яникулу. Эльпидио распахнул ворота виллы Бенедетта. Он был намерен оставить в истории зрелищ неизгладимый след. Римские празднества традиционно вызывали изумление и требовали внимания, но не участия. Предполагалось, что публика станет восхищаться – а в некотором смысле и обожать – тех, кто все это устроил. Каждый шаг был прописан заранее, каждый символ истолкован, сама свобода зрителя ограничивалась творческим порывом автора. Кто бы и под каким бы предлогом – будь то смерть святого или прославление полководца, сражавшегося за веру, – ни устраивал зрелища, публика покорно следовала его воле.

В тот апрельский вечер вилла Бенедетта была убрана шелковыми полотнищами, освещена сотнями факелов. Слуги в ливреях кланялись гостям, словно вельможам, приглашенным ко двору. Простонародье, до сих пор вынужденное разглядывать виллу с улицы, с любопытством стекалось к дому аббата. Как мне потом рассказывали, римляне блуждали по парку до самого рассвета. Срывали с ветвей груши и айву – и тут же поедали. Кто-то стащил со стены лоджии одну из терракотовых сирен. Кто-то нырнул в чашу фонтана.

Я же так и осталась у подножия холма. В глазах по-прежнему мелькали отблески света на воде, яркие огни. Мое искусство говорило со зрителем через цвет и камень – осязаемые, зримые формы, Эльпидио завораживал зрителей тем, чего не удержать, не потрогать руками. Вся наша история была построена на контрасте материального и эфемерного. И я понимала, что это зрелище – ее гранд-финал, апофеоз.

Распорядителя торжества окружали десятки людей, и мне пришлось дождаться очереди, чтобы его поздравить. «Как же так, дорогая? – молвил он с искренним сожалением. – Я ведь оставил для тебя место в