Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

как хотели. Будучи, несмотря на возраст, вполне еще в добром здравии, оба занимались проектами, которыми были страстно увлечены. Оба могли себе позволить работать не ради денег. В 1674 году я продала право пользования домом на острове Тиберина, и на вырученные пятьдесят скудо мы купили пару лет свободы. Нужно было только проявить благоразумие и не слишком заживаться на этом свете. Чуть позже Базилио согласился на «низшую ставку», то есть на ничтожный гонорар в сотню скудо, за росписи в палаццо Массимо, подарив себе возможность вывести в свет молодого партнера и на протяжении пятисот десяти дней, практически исключительно ради собственного удовольствия, изображать лошадей, верблюдов и крокодилов.

Мы неплохо ладили, одевались с изысканной строгостью и раз в месяц могли позволить себе телятину, доброе вино, а иногда, под настроение, жареных перепелок или куропаток. В беззаботные годы папства Климента IX – обаятельного старика Джулио Роспильози, еще во времена Барберини проявившего себя на ниве стихотворной драмы, который всех желал видеть такими же веселыми, как он сам, и разрешал праздники, танцы и комедии, – всю карнавальную неделю мы работали только по утрам, а вечерами ходили в театр. Потом, когда на виа ди Тординона открылся первый государственный театр, мы купили билеты в ложу и вместе радовались новшеству – женщинам на сцене. Аплодируя актрисам и певицам, я вспоминала, как в детстве мы с Альбиной тайком читали по ролям пьесы и представить себе не могли, что однажды женщины вроде нас смогут выйти на сцену, чтобы произнести или пропеть перед публикой слова любви и беспрепятственно играть чужие роли именно потому, что теперь могли быть собой. Оставалось только поблагодарить жизнь за то, что она позволила мне стать свидетельницей подобных перемен. Правда, впоследствии Иннокентий XI – моралист, известный как «папа Нельзя», – ради спасения наших душ запретил спектакли и вынудил нас слушать только духовную музыку.

Впрочем, Базилио радовался и этому – он сам сочинял оратории и гимны, поскольку, как и отец, считал себя не только художником, но и математиком, писателем, музыкантом, – так что скучно нам не было. Мы общались с лютнистами и органистами, писателями, адвокатами, врачами и университетскими профессорами; нам оставляли лучшие места на празднике в честь святого Луки, на церемониях и собраниях Академии; меня приглашали участвовать в ежегодных выставках, где художники демонстрировали свои работы публике, получив возможность продавать картины напрямую – что тоже было новшеством, немыслимым еще пятьдесят лет назад, – причем мои картины всегда попадали в ряд наиболее уважаемых мастеров. О понесенных утратах, о наших девочках мы не говорили.

Как и Эльпидио. Впрочем, у него хотя бы оставалась еще одна Бенедетта – из плоти и крови, а не из холодного камня. Я не знала, что сталось с дочерью Гауденцио – как, по правде сказать, не знала я и о судьбе ее матери-блондинки, которая исчезла еще до родов, оставив по себе лишь легкий аромат вербены в принадлежавшей ей некогда комнате. Братья Бенедетти отдали новорожденную деревенской кормилице, а забирать не стали. Я знала о ее существовании, поскольку время от времени замечала, как прачка несет управляющему корзину свежеотбеленного детского белья или как служанка забирает у посыльного блузы, разноцветные платьица из струящегося шелка или шерсти, лифы из тафты, сандалии-пьянеллы или крошечную пару расшитых туфелек. Саму девочку я видела лишь однажды.

В тот день меня не должно было быть в городе: Эльпидио устроил мне поездку в Тиволи, чтобы осмотреть порфировые плиты, найденные в окрестных раскопах и, по его сведениям, выставленные на продажу. Именно такой красный мрамор – достойный египетских фараонов и римских императоров, а значит, и короля Франции и его самого – аббат мечтал использовать для облицовки колонн капеллы Святого Людовика. Но в десяти милях от Рима, на крутом повороте, карета опрокинулась и свалилась в канаву. Я хоть и перепугалась, но осталась невредима, а вот ось обломилась, и колеса разлетелись на куски. Обратно в Рим меня подвезли на шаткой колымаге два немецких студента из «Сапиенцы», восторженные любители древностей, как раз возвращавшиеся с виллы Адриана.

Едва переступив порог, я услышала пронзительные девчоночьи крики, доносившиеся из сада. Вирджиния играла с попугаем, сидевшим на краю колодца. Птица – экзотическая диковинка, которой Эльпидио решил себя побаловать, – была огненно-алой, девочка же – иссиня-бледной, с тощими ножками, торчащими из-под передника, черными косичками и мышиным личиком. Усадив на одну руку попугая, а другой сжимая куклу, она прискакала к Эльпидио, робко обратившись к нему «синьор аббат». Тот взял куклу, повертел в руках, явно не понимая, что с ней делать, и вернул малышке. Птица, неразборчиво проорав какую-то фразу – научить ее говорить так никто и не смог, – вспорхнула на лоджию.

«А куда делась младшая Бенедетти?» – поинтересовалась я несколько дней спустя, снедаемая любопытством: с тех пор я ни разу не слышала ее голоса. «О, Бога ради! – воскликнул Эльпидио. – Вернулась туда, откуда пришла. Этот дом не для детей. Я до сих пор повсюду нахожу заколки, клочья шерсти от набивки, а под столом – гниющие огрызки». «Она же ребенок, – улыбнулась я. – А дети – это главное, понимаешь? Они устраивают беспорядок, всё вокруг ломают: такое уж у них ремесло. И одновременно дают нам понять, что, по сути, в мире нет ничего постоянного или по-настоящему нужного».

«Что за бабскую чушь ты несешь, Аристотель?.. Я всю жизнь терпеть не мог детей, а уж это пугало – и подавно! Она мне противна! Видеть ее не желаю!» Меня поразила его запальчивость: с таким отвращением говорить о Вирджинии, названной в честь его собственной бабушки, тетки да и прочих женщин семьи Бенедетти испокон веков! Вирджинией он назвал бы и собственную дочь.

Когда Гауденцио умер – спустя всего через пару месяцев после Маргериты, – я позволила себе спросить Эльпидио, что будет с ребенком. «Почему бы не забрать ее к себе? Ты лишился матери, лишился брата, Вирджиния – последняя из родни, кто у тебя еще остался». «Я аббат, духовное лицо, мне почти шестьдесят! – он был потрясен, словно я настаивала на очевидной нелепости. – Кроме меня, секретарей и служанки, в доме нет ни одной женщины. Я не смогу позаботиться о девочке. И потом, внебрачная дочь этого мерзавца Гауденцио не должна унаследовать мое состояние: оно принадлежит Франции. Это закон чести, и он превыше закона крови. Сердце велит лишь позаботиться о ней по-христиански. Не более».

И Эльпидио сдал ее, словно сундук, в интернат Святой Евфимии, что на форуме Траяна. Отдал сорок скудо вступительного взноса, отплатил годичное содержание, поручив секретарю каждые шесть месяцев вносить деньги на счет, и больше ее не видел.

Вновь мы заговорили о ней лишь однажды, после заупокойной мессы по Маргерите, которую я заказала в первую