Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

не конец. Через две недели – это была пятница, позднее утро – в келье затрясся пол, затрещали стены, и даже сами камни, казалось, издали нечто вроде стона. Что стояло у меня на столе – попадало. Я и сама не смогла удержаться на ногах. Попыталась добраться до двери, но все вокруг вдруг стало зыбким, ненадежным. На сей раз выбраться хотели даже сами монашки: они плакали, кричали, стучали в ворота, умоляя привратника открыть. Что он и сделал – несколько часов спустя. Слух распространился, как пожар, от дома к дому. Я так и не узнала, кто его пустил. Последний толчок, с абсолютной уверенностью говорили соседи, придется на субботний вечер. Людей настоятельно призывали покинуть свои дома. Никто не должен был остаться в четырех стенах. Все римляне – даже пациенты больниц, роженицы, дети – устремились на площади. И я вместе с ними.

Ночь выдалась долгой, морозной. У моста Сикста собралось множество моих земляков: одни в ожидании конца молились, распевали псалмы и гимны, другие играли на гитарах, смеялись, занимались любовью. Я сидела на пеньке: дряхлая синьора, которой хватило ума взять с собой одеяло. Голова шла кругом от разноголосого гама и криков, от запаха зимы и страха. Однако толчка, который должен был уничтожить Рим, так и не случилось. На рассвете сбиры, посланные папой, разогнали нас по домам, и я с легким сердцем вернулась в свою келью. Рим не рухнул. И над ним, на вершине холма, по-прежнему высилась вилла Бенедетта.

Я все еще жива, здорова, в ясном сознании, и мозг до сих пор похрустывает мыслями, хотя дыхание мое стало сбивчивым, и даже поднять бокал стоит мне теперь немалых усилий. Это хрупкое тело больше мне не принадлежит, оно не чувствует солнечного тепла, словно зима все никак не кончится, не помнит ни удовольствия, ни боли, хотя и в обморок я больше не падала; зрение не позволяет мне читать, но писать я могу. И каждый день в моем окне открывается один и тот же мирный пейзаж: краешек церковного фасада и клочок неба. Только цвета непрерывно меняются – у каждого часа, каждого времени года свой окрас, не похожий на другие и вместе с тем постоянный: роза, фиалка, амарант, лазурь, пепел, жемчуг… Но прекраснее всех – спелый апельсин, за миг до рассвета.

Рим далеко, но поминутно напоминает о себе: гомоном лодочников, перекликающихся на берегу, запахом воды и жидкой грязи, мерными шагами солдат, причитаниями нищих, выкриками уличных торговцев. Они предлагают то, что я всегда любила, и каждый Божий день, когда их тележки останавливаются под окном, эти голоса обращают течение времени вспять: я будто снова могу сбежать вниз – босиком, в коротком платьице, – купить кулек сушеных каштанов, соленых люпинов или клубники и, присев на ступеньку, тайком от всех таскать по одной, пачкая губы. Я даже чувствую вкус всех этих сладостей на языке, хотя жевать больше не могу.

У меня ничего не осталось. Все самое ценное я отдала Риму. И лишь китовый зуб достанется тому, кто прочтет эти строки – кем бы ты ни был.

Рим

(2002–2019)

Глубоко в земле, скрытая фундаментом виллы Бенедетта, и по сей день лежит свинцовая табличка с именем той, кто ее придумал, спроектировал и построил. Мы знаем это, поскольку Карло Картари, адвокат консистории, составивший стихотворную надпись, занес ее в свой дневник – от которого сохранилось около тысячи рукописных страниц, впоследствии оказавшихся на архивных полках, – среди благодарственных записок и счетов от книготорговцев, бесчисленных отчетов и свидетельств о событиях, давно канувших в Лету или попросту забытых. И это имя женщины, «architectura et pictura celebris»[108] – Плаутиллы Бриччи.

Слава тает как дым, имена превращаются в набор звуков. Однако они остаются на выцветших, полуистлевших листах бумаги, которые рано или поздно прочтет какая-нибудь исследовательница – быть может, совершенно случайно, в попытке отыскать истину в истории другой художницы, тоже чьей-то дочери. И это женское имя, ныне редкое, устаревшее, но тем не менее глубоко римское и, главное, неразрывно связанное с архитектурой, нескоро изгладится из ее памяти.

Она станет собирать материал для другой книги и напишет ее, но странного имени забыть не сможет и начнет поиски с того, что позвонит весенним утром в домофон у ворот, ведущих к вилле Медичи, выстроенной на месте здания-корабля по приказу его защитника, ставшего после нескольких войн и объединения Италии маркизом Вашелло и его владельцем, – причем позвонит дважды, нисколько не смущаясь золоченой таблички, объявляющей виллу резиденцией масонской ложи «Великий восток Италии», и, по правде говоря, не ожидая, что ей откроют; однако мужской голос ответит, и когда наша исследовательница, запинаясь, примется излагать ей самой еще не до конца понятную причину, которая и привела ее сюда, ворота вдруг распахнутся, и она уже не сможет повернуть назад и, нерешительно поднявшись по лестнице, окажется в ухоженной, но пустынной библиотеке; и вежливый библиотекарь раньше нее поймет, что этот визит не менее важен, чем самое начало истории, и будет сдержан и вдумчив, и позволит ей осмотреть галерею, выглянуть в окна и представить, какой вид должен был открываться со строительных лесов, стоявших на этом самом месте, пока каменщики зачерпывали раствор и выкладывали рядами туфовые кирпичи; и она задастся вопросом, была ли среди них сама архитекторша, замеряла ли толщину стен – и в самом ли деле с наружной, обращенной к пушкам стороны, эту толщину намеренно увеличивали, как это обнаружили добровольцы легиона Медичи и как по сей день можно прочесть в проектной документации; и с того дня она станет сматывать в клубок спутанную нить жизни Плаутиллы, и снова отыщет ее имя в церкви Святого Людовика Французского, где оно до недавнего времени упоминалось лишь вскользь, едва ли не в скобках, на невзрачной табличке размером не больше почтовой открытки, которую туристы даже не читают, в капелле, которую они минуют, словно досадную помеху, высматривая картины Караваджо, как будто для женщины XVII века возвести капеллу в самом сердце Рима было делом совершенно обыденным; и последует за Плаутиллой еще дальше в прошлое – к текстам, написанным ее отцом Джованни, к сотням и сотням страниц книг, брошюр, листовок и рукописей, кишащих описками и опечатками, иллюстрированных виньетками и исчерканных читателями-современниками, а порой и друзьями автора – мистических и непристойных, богословских и антисемитских, комических, натуралистических, католических, еретических, философских, благочестивых, научных, кровожадных, сквозь которые время от времени прорывается яркая, задорная натура самого автора, с иронией и едва ли не по ошибке упоминающего собственное имя, но никогда – имя дочери, хотя та-то как раз и станет знаменитой, а он останется лишь строчкой в печальной истории итальянского театра, в недрах главы о «комедии положений»;