Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

которых Джо назвал Урбано – в честь понтифика и его семьи, которым был всем обязан. Сын тоже рисует, но уровня отца ему не достичь, да и подражать не выходит. Ремеслу можно научить, но талант по наследству не передается.

Больше мы не встречались. Джо мало жил в Риме и, в любом случае, далековато от меня. Если же мне случалось заскучать по другу моей юности, я шла в базилику Святого Петра и преклоняла колени перед аркой, увенчанной его – и нашей – «Бесноватой»: даже меняясь, она всякий раз оставалась той же, а потрескавшаяся штукатурка и копоть, затемнявшая краски, лишь напоминали мне о бездне лет и нашей разлуке. Тень апостола и это страдающее тело, которого, впрочем, уже не могло коснуться никакое зло, вселяли в меня уверенность. И мне казалось, что так будет всегда, ведь мы создаем картины для того, чтобы они нас пережили.

Однако после смерти Александра VII в этой части базилики кое-что переделали, поскольку Бернини собирался возвести там гробницу папы Киджи. Капеллой со всеми ее росписями архитектор намеревался пожертвовать, но кардинал Франческо Барберини не желал ее разрушения. И вот в 1672 году, чтобы сохранить память о своем протеже, он уплатил каменщикам сотни скудо из собственного кармана за то, чтобы они сняли сопрапорту вместе со всей стеной. Похоже, те испробовали некую новую технику, и при разборке картина нисколько не пострадала. Ее поместили над дверью сакристии – впрочем, не знаю, там ли она теперь, когда Романелли уже не столь популярен, как во времена оны.

В 1655-м, после его второго возвращения из Парижа, мы встретились как-то вечером в доме Бенедетти. Джо выполнил для аббата парные сопрапорты, Европу и Галатею, двух восхитительных обнаженных женщин, не запросив при этом непомерной платы, какую требовал теперь с каждого заказчика. И это были не просто эскизы для росписей подмастерьями, а полноценные фрески, придуманные и исполненные им собственноручно. Он сделал это из благодарности, ведь, когда его мир рухнул, один только Эльпидио помог ему. А вскоре Джо скончался, дожив всего до пятидесяти, хотя я никак не могла себе этого представить.

В тот вечер Романелли приехал один. Его жена была крепко обижена на Эльпидио, которому Мазарини поручил убедить Джо вернуться в Париж. Но Тиньозини не желала отпускать супруга и всякий раз, как аббат появлялся у них в доме, набрасывалась на него с обвинениями: мол, он намерен сделать ее вдовой, а детей – сиротами, поскольку, будучи священником, не способен понять и принять неразрывность брачных уз. Когда Эльпидио поклялся, что Людовик XIV станет лелеять Романелли, как Франциск I – Леонардо, а саму Беатриче королева Анна включит в число фрейлин, поскольку суверены готовы были пригласить и ее, она лишь покачала головой. То ли не поверила, то ли это ничего не меняло. Тиньозини не желала сопровождать Джо и в конце концов разрешила ему уехать только после нескольких месяцев изнурительных переговоров, добившись от Мазарини тысячи скудо компенсации за отсутствие мужа.

Если бы нас не представили, я бы его не узнала: погрузневший, с огромным животом и дряблыми, обвисшими щеками, желтушного цвета лицом, в слишком темном парике, прикрывающем голый череп, на котором редкими пучками кустились пепельно-седые волосы… Я же, напротив, осталась такой же стройной, как Дафна кардинала Боргезе[74], без единой морщинки, и волосы мои еще не знали краски. «Выглядишь на те же восемнадцать, Плаутилла! – изумленно воскликнул он. – Вечно молодая!»

«А что в этом хорошего, Джо? – отвечала я. – Ведь так очевиднее, что я не жила».

Часть третья

Добродетельная Плаутилла

(1640–1656)

Мы с Эльпидио избрали короткую ветку ипсилона. Независимо друг от друга, но в один и тот же миг. Хотя на самом-то деле выбора у нас не было. Похоже, мы просто не заметили развилки. И пойти иным путем уже не могли.

Кармелиты приходили ко мне с расспросами трижды. И всякий раз я повторяла то, что поведал брату Плавту отец: что я никогда не писала столь крупных картин, вот и ошиблась, слишком затенив часть лица Приснодевы, а поутру обнаружила, что картина чудесным образом завершена. Конечно, можно было изменить показания и разрешить возникшее недоразумение. Брат Плавт умер еще в 1637-м, он бы моих слов не опроверг. Или я могла признать, что страдаю обмороками, а внутри меня живет тень. Что временами я сама не своя. Но кто же тогда написал «Мадонну»? Чья рука водила кистью? И существует ли вообще этот художник?

Достойные монахи, опасаясь, как бы я не сочла их интерес допросом инквизиции, решили не пугать робкую деву и настояли на присутствии родителей. Поддержка Кьяры и Бриччо оказалась молчаливой, но их явная тревога меня сбивала. Он с непроницаемым видом уставился в одну точку, она беспокойно облизывала губы, обкусывала заусенцы, ерзала, будто на иголках, пересаживаясь туда-сюда на выкрашенной под орех скамье (местами краска уже успела облупиться, обнажив эту жалкую подделку). Годы шли, а родители все цеплялись за чудо, которое сами же выдумали: только для матери это был вопрос веры, а вот насчет отца сомневаюсь. В каком-то смысле он считал это чудо своим шедевром, ведь ложь, в которую веришь, становится правдой. Он сам мне это говорил.

И я всякий раз подтверждала ее, одними и теми же словами, поскольку не придумала, как сказать «нет». Мой долг, мое образование, моя судьба, мои желания, даже мои удовольствия: все это за меня выбирал кто-то другой, я лишь безропотно соглашалась. И только с возрастом познала сокрушительную силу отказа.

В начале 1640 года отец подарил «Мадонну с младенцем» отцам-кармелитам со Святой горы, которые давно мечтали ее заполучить и теперь поместили в алтаре своей скромной, лишенной убранства церковки на виа Бабуино, прежде посещаемой только монахами.

Но виа Паолина, начинавшаяся прямо у церковных врат, не зря была одной из самых оживленных во всем Трезубце[75]: в любое время дня по ней тянулись горожане, чужестранцы, паломники, и рано или поздно у каждого возникало желание взглянуть на алтарный образ, поскольку лик Девы Марии, завершенный божественной рукой, занял к тому времени свое место среди многочисленных историй о чудесах, бытующих в Риме. Истоков ее уже никто не помнил, однако, передаваясь из уст в уста, она не растаяла эфемерной легендой, а утвердилась как непреложный факт.

Окрестные жительницы стали испрашивать у нее милости, словно у старинной, давно чтимой иконы. Впрочем, не исключено, что они предпочитали мою Мадонну за доброжелательную улыбку или за то, что она была такой же простой и наивной, как они сами. Порой я жалею, что написала ее. Но иначе