Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

В ответ Маккони швырнул в меня чернильницей. Не думаю, что он всерьез думал в меня попасть, но я едва увернулась. «Я на ней не женат, в чем готов поклясться на своде законов и Святом Евангелии, и жениться не собираюсь, и никакими клятвами с ней не связан! Я даже невинности ее не лишал: эта самая Кастильони – дешевая подстилка, которую отец, старый козел, продавал едва ли не с младенчества! И уж точно я ее не брюхатил! И понятия не имею, кто этой ленивой потаскухе ублюдка заделал!»

Мне всегда казалось, что трусость куда предосудительнее лжи. К лжецам я даже питаю некоторую симпатию, но те, у кого не хватает духу столкнуться с последствиями своих поступков, мне отвратительны. Как станет обращаться с женой мужчина, столь вероломно отвергающий любовницу, мать собственного ребенка? Чтобы этот червяк женился на моей обожаемой сестренке Альбине? Ни за что! «Если не желаете угодить под суд, расторгните помолвку, – предложила я. – Предлог найдете сами».

«Имя вашей сестры так или иначе будет запятнано, – возразил Маккони, вернув себе самообладание. – Я сколько угодно могу брать вину на себя, да только кто в это поверит? Каждый скажет, мол, это Альбина Бриччи не без греха. Другого мужа ей уже не найти. Да и вам тоже. Бесчестье пятнает всех женщин в семье».

«Какая жалость, – бросила я. – Тогда мне придется отказаться от брака. Что до Альбины, может, она и останется старой девой, зато уж точно избавится от рогов. Сей же час верните отцу задаток и после исчезните: Рим велик, больше мы о вас не услышим. А осмелитесь еще раз появиться в “Трех колоннах”, мой брат покажет, на что способны Бриччи. Он вам ваши же яйца на шею повесит».

Подобные остроты, ругательства и оскорбления я, кажется, беззастенчиво украла у отцовских персонажей. В жизни не осмеливавшаяся раскрыть рта в присутствии незнакомцев, державших меня за кроткую бледную моль, теперь я говорила с наглой уверенностью, будто стала вдруг кем-то совсем другим. Конечно, нет, не стала. Но могла заставить его в это поверить. Я вышла с высоко поднятой головой, весьма собой впечатленная. И, сбегая по лестнице – чтобы не догнал Маккони, – повторяла про себя, что ни один мужчина не посмеет обращаться со мной так, как с Альбиной или Мартой Кастильони. Меня не обманешь обещаниями, улыбками, подарками, даже словами любви. А если, чтобы заслужить уважение, мне придется внушать людям страх, я с этим справлюсь.

Однако Космо Маккони оказался прав. Разрыв помолвки, заверенный у нотариуса 15 января 1634 года, стал настоящей трагедией – и для Альбины, и для отца. Ни та, ни другой так и не узнали истинных причин столь внезапного, грубого и бесповоротного отказа. Базилио и Бенедетто Мансуэти сохранили все в тайне, как, впрочем, и я. В итоге отец считал виновницей наших несчастий дочь, дочь – отца, и оба они по-прежнему уважали Маккони, сожалея о потере такого чудесного зятя и идеального мужа.

Братство Благой вести все-таки выделило Марте Кастильони пятьдесят скудо приданого, обещанных, как выяснилось, еще в 1622 году, когда она была девушкой бедной и честной. В день, когда Братство вручило ей деньги, Марта указала в нотариальном реестре, что в том же году вышла замуж за Космо Маккони.

Забрав эти жалкие гроши, Маккони перебрался за Тибр, поселился у Марты и признал сына, которого назвали Карло. Теперь Кастильони уже не было нужды портить глаза и стирать пальцы, штопая чужие чулки и нижние юбки. Эти трое стали такой же семьей, как многие другие.

Пятнадцать лет спустя они переехали в дом, где жила моя сестра. Она, конечно, понятия не имела, кем была ее соседка, но я сразу узнала Марту по шраму: кожа на щеке обвисла, наградив ее вечной непроизвольной улыбкой. Обо мне она и думать забыла. Жила она с сыном. Карло учился, а после тоже стал переписчиком, только в курии. Иногда мне кажется, что своей жизнью он обязан мне. Словно именно я неким образом привела его в этот мир. Карло Маккони – первый из детей, которых у меня не было.

Лица сестры Евфразии Креста мне так и не удалось увидеть. Я познакомилась с ней, когда она уже жила в стенах монастыря Святого Иосифа. Мы встретились в приемной: босоногие кармелитки с виа ди Капо-ле-Казе, где располагалась молодая община этих ревностных монахинь, добровольно избрали самое строгое послушание, а завитки стальных решеток, разделявших нас, складывались в столь плотную сеть, что казались эфемернее отброшенной ими тени.

Тонкие, молочно-белые кисти рук, едва выглядывавшие из черных рукавов рясы, – вот и все, что я знаю о ее теле. Женщина, которая должна была стать моей лучшей подругой, так и осталась призраком. Я ни разу не обняла ее, не заглянула в глаза. Крохотные отверстия в решетках размещались так, чтобы она не могла различить моих, а я – ее черт и форм. Не знаю, была ли она высокой или маленькой, шатенкой или блондинкой, тучной или иссушенной постом. Ее глубокий голос, казалось, доносился со дна колодца. Когда я пришла, она уже была у решетки, а когда уходила, так и осталась сидеть в задумчивости, словно намеревалась продолжить беседу.

Евфразия была способна молчать бесконечно. Она не училась, не читала книг, не общалась ни с кем, кроме родителей и дяди-священника, редко выходила из дома, а в Риме, куда приехала еще подростком, знала лишь приходскую церковь, однако эта ее простота не притупила разум, а, напротив, пробудила любопытство ко всему сущему, как это бывает у детей. А ведь в ту пору, когда я впервые ее навестила, Евфразии уже исполнилось тридцать восемь.

Впоследствии я узнала, что, в отличие от практически всех других сестер, поступавших в монастырь совсем юными, дабы получить образование, да так и оставшихся, она стала послушницей в возрасте двадцати семи лет, а уже через год приняла постриг. О ее прошлой жизни я ничего не знаю, поскольку сама сестра Евфразия не считала это важным. «Мое бытие, – как-то сказала она, – началось лишь тогда, когда Иисус даровал мне благодать любить его и оживить душу мою, превратив сердце в келью, где Он мог бы покоиться вечно, – иначе говоря, когда за мной закрылись монастырские врата».

Я устроилась на высоком табурете для посетителей, однако сестра Евфразия попросила меня сесть поближе. Ближе, ближе, настаивала она, пока я наконец совсем не уперлась лбом в решетку. Я знала, что она, не видя меня, пытается мысленно воссоздать контуры моей фигуры – как в той игре, где детям, чтобы открыть спрятанную картинку, нужно соединить пронумерованные точки. «У вас строгое и благородное лицо римской императрицы, дорогая Плаутилла, – заключила она неизвестно на