Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

Причем речь шла не о стихах, комедиях или трактатах, научных и музыкальных. Теперь он главным образом сочинял донесения о происшествиях, что случались вдали от Рима, получая информацию о них из третьих рук. Продавать новости Бриччо начал еще много лет назад, по сути, забавы ради: он тогда вступил в партнерство с одним книготорговцем, получившим лицензию на печать календарей и меню, вместе с которым попытался выйти на новый рынок. Поначалу все выглядело чистой воды авантюрой. Если бы затея не сработала, он бы просто все бросил.

Газетные писаки – или такие же перелицовщики – в Риме насчитывались сотнями. Сильные мира сего с готовностью платили за право знать, что происходит в столице. Но отец никому не служил. Он был слишком независим, чтобы снискать расположение вельмож, и слишком оригинален, чтобы ему навязывали темы. К тому же писал он не для придворных: тем нужны были только сводки канонизаций и беатификаций новых святых да пышных похорон знаменитостей – то есть описания декораций-однодневок, выстроенных в церквях ради церемоний и торжеств, на которых сами они по каким-либо причинам присутствовать не могли. Бриччо же считал, что людей, умеющих читать, куда больше, чем полагают синьоры. Да, университеты заканчивают немногие, и все-таки речь идет не только о священнослужителях, нотариусах и врачах. А главное, если хочешь, чтобы тебя понимали, пиши так, как говоришь. Люди хотят читать свежие новости – и непременно будут, если пересказать их просто, понятно и занимательно.

Отец и его партнер с головой ушли в эту затею, однако женам ничего говорить не стали. Новости они печатали на отдельных листках, которые распространяли через уличных торговцев, на рынках и в остериях. Каждый такой листок стоил всего пару байокко. Качество бумаги было ужасным, она мгновенно желтела, а через несколько месяцев и вовсе рассыпалась в труху; чернила выцветали или, того хуже, разъедали бумагу. Во главу угла ставилась скорость (вчерашняя новость – мертвая новость), поэтому заметки пестрели ошибками и опечатками. Но платить корректору было нечем. Впрочем, предприятие более-менее окупалось, особенно когда случались погромы, землетрясения, извержения вулканов, серийные убийства и массовое кровопролитие. Свои листки партнеры печатали сотнями: тираж каждой доходил до двух тысяч копий.

Наибольшим успехом Бриччо стал криминальный роман в октавах «Злополучная жизнь и постыдная смерть Арриго Габертинги, уличного грабителя из Тренто, убившего бесчисленное множество людей, включая шестерых своих сыновей». Я прочла его лишь много лет спустя после отцовской смерти, разбирая бумаги, и, признаюсь, эта кровавая история меня захватила: никогда бы не подумала, что похищение и изнасилование девственницы, а также шестикратное детоубийство можно описать столь легким и свободным стилем. Но сильнее всего меня поразил гигантский английский дог Перроморо, которого Габертинга приучил питаться человеческой плотью. С тех пор собак я боюсь даже сильнее, чем молнии.

Доход предприятие приносило скромный, зато постоянный. Думается мне, что подарки, которые мы с Базилио получали в детстве на Успение Пресвятой Богородицы, были оплачены невинно убиенными, разбойниками и мучениками за веру католическую. Однако об этой полуподпольной деятельности отца мы в ту пору не знали. Писать о преступлениях, убийствах и резне, да еще зарабатывать на этом деньги, было занятием малопочтенным. Если же какой кумушке-соседке случалось принести один из таких листков нашей матери, чтобы та прочла новости вслух, отец рвал его в клочья, демонстрируя благородное презрение к подобному вздору.

Болезнь вынудила отца открыться мне в истинном свете: невыносимое унижение, если подумать, ведь он, конечно, хотел бы, чтобы я по-прежнему считала его великим непонятым художником и блестящим драматургом, который однажды, сообразно заслугам, будет принят в высшее литературное общество. Он надеялся стать римским Лопе де Вегой. Или Тибрским Шекспиром – преподаватели Английского колледжа восхищались этим парнем: поговаривали даже, что сюжет одной из своих комедий, столь любимых при королевском дворе, тот мог позаимствовать из пьесы самого Бриччо.

Когда имя Джованни Бриччи все-таки возникло среди прочих имен римских литераторов эпохи Урбана VIII – в «Городских пчелах» Льва Аллация, библиотекаря Франческо Барберини, – отец был потрясен. Он больше не мог рисовать, не мог писать. Все, что у него осталось, – вера в свой выдающийся ум, свою интуицию, способность понимать человеческую природу. Поведать ему, что какой-то мошенник обвел его вокруг пальца, как последнего дурня, было бы все равно, что пырнуть ножом.

Тереза влетела в дом, задыхаясь, с непокрытой головой: чепец слетел где-то по дороге. «Сбиры увели Бенедетто, – всхлипывала она. – Остановили, когда он шел с коробом товара, заломили руки…» Кузина даже не поняла, в чем его обвиняют, но речь шла о пролитой крови.

Мать слушала невозмутимо: она была совершенно уверена, что это лишь мелкое недоразумение и вскоре все прояснится. Бенедетто Мансуэти, здоровенный, как медведь, но безобидный, словно божья коровка, был к своим двадцати годам рассудительнее и степеннее иного многомудрого старца. Пережив в одиннадцатилетнем возрасте смерть отца, а затем и матери, став в девятнадцать главой семьи, он рано повзрослел. И уж точно не стал бы делать ничего, что могло повредить будущему младших сестер, о которых по-отцовски заботился.

«К нам пришли с обыском, у них был ордер, забрали отцовские бритвы, – сбивчиво лепетала Тереза. – Я кричала, что Бенедетто даже не умеет с ними обращаться, он ведь не цирюльник, он торгует стеклом, винные бокалы продает. Даже короб им показала! А сбиры расхохотались да и опрокинули ее, все стаканы-чашки перебили, как ему теперь расплачиваться с хозяином?»

На лице Базилио, слушавшего путаный рассказ кузины, не дрогнул ни один мускул. Однако глаза его светились безумной радостью, и, когда Альбина утащила Терезу к камину, чтобы напоить чем-нибудь горячим и успокоить, он втолкнул меня в комнату и запер дверь. «О Бенедетто не тревожься, – шепнул мне брат. – Подержат его немного, ни слова не вытянут и отпустят. Он ведь чист, да и нужен был только для того, чтобы впечатление произвести, он ведь здоровый какой… А ее и пальцем не тронул».

Ее? Почему он заговорил о женщине? Разве не Маккони был виновником нашего бесчестья – и, соответственно, назначенной жертвой? «Что ты натворил? – я схватила брата за плечи и принялась трясти, опасаясь, что он нарушил слово. – Скажи мне правду: что ты натворил?» Но Базилио лишь приподнял матрас своей кровати и указал на сверток, перевязанный пеньковой веревкой. «Не то чтобы я хвастался, – гордо ухмыльнулся он, – но где еще ты найдешь того, кто в двенадцать лет и три месяца способен поступить как мужчина?»

Дрожащими руками я развязала узел. Там, под матрасом у моего брата, все еще в пятнах крови, лежала бритва, которую сбиры искали в