Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

Прочим членам семьи он представил Маккони не раньше, чем они подписали у нотариуса брачный контракт. Козлиная бородка, широкие плечи, раздутые, будто у дикого кабана, ноздри – весь облик жениха указывал на мужественность. Однако глаза у него были воловьи – явный признак подлой душонки; нос слишком крупный: туповат; рот, напротив, слишком маленький: малодушен; а главное – склонность к полноте, говорившая о том, что семя его холодно и не слишком пригодно к зачатию. Речь Маккони, сдобренная чудовищным флорентийским акцентом, была бедной; искусства он не понимал, книг не читал, даже на гитаре играть не умел; за прогрессом науки не следил, а в политике, за неимением собственного мнения, больше ловил чужое. С утратой Альбины я смирилась, но надеялась, что сестра достанется человеку с более выдающимися достоинствами.

Немолодой, некрасивый, Космо Маккони также не был богат. Лишившись отца и связей в Риме, он работал переписчиком на монетном дворе, получая весьма скромное жалованье. Но никого лучше Бриччо найти не смог. Я надеялась, что Маккони хотя бы честен. В качестве приданого для Альбины, благодаря наследству Матрасника, удалось наскрести двести пятьдесят скудо – для холостяка с более высоким положением сумма не слишком вожделенная. Шесть лет спустя красавица-дочь адвоката консистории принесла Джану Лоренцо Бернини две тысячи. Дочь купца потянула бы на три, банкира – не менее пяти. Примерно в те же дни Джулио Мазарини обеспечил приданым своих сестер, дав за каждой по десять тысяч скудо. Альбине же пришлось довольствоваться тем, что было, и благодарить Братство Благой вести, пообещавшее еще полсотни.

Через два года, летом, представители Братства, как и положено, зашли расспросить соседей о привычках и нраве Альбины, дабы удостовериться, что она себя блюдет и по-прежнему может считаться «честной молодой женщиной». Должно быть, кто-то успел нашептать им гадостей: то ли о том, что у нас дома постоянно ошиваются мужчины – и неудивительно, ведь отца знал весь Рим, – то ли о том, что сестру застали за беседой с юным соседом, художником из Витербо. Как бы то ни было, прежде чем благословить Альбину приданым, они привели куму Фисбу.

Кума была стара, горбата и упряма как пень. Альбина, не понимая, зачем та пришла (обычно она помогала женщинам разрешиться от бремени), перепугалась и умоляла меня быть рядом, но Фисба разрешила присутствовать только матери, а меня выгнала. Комиссия безучастно ожидала в гостиной.

«Моли Пресвятую Богородицу, Тилла, чтобы тебе не пришлось испытать подобного унижения», – заявила мне позже Альбина. Она уже два часа отмокала голышом в ванне, не изъявляя желания вылезать, хотя вода давно остыла, тело покрылось мурашками, а кончики пальцев сморщились, как изюм. Едва кума с проверяющими вышли за порог, сестру вырвало: даже над тазиком склониться не успела. «Моли Богородицу, чтобы через три-четыре года, когда тебе придет пора выйти замуж, папа с этими своими книжонками достаточно разбогател и ему не пришлось просить милостыню у Братства Благой вести или кого-либо еще, – шипела она, яростно натирая себя губкой между ног, пока не ссадила кожу. – И пускай эта облезлая ведьма горит в Аду! Аспида ей в рот и другого – в кишки! Я ведь клялась, что невинна, как Пречистая Дева!»

Я не осмелилась спросить, что делала с ней кума Фисба. К семнадцати годам, ни разу не увидев мужчину без одежды, я уже прекрасно умела изображать обнаженную фигуру, поскольку анатомию изучала по рисункам других художников; однако о строении женского тела, даже своего собственного, ничего не знала. И гореть мне вечно в геенне, вместе с самыми отъявленными грешниками, коли я осмелюсь взглянуть на себя или, хуже того, потрогать! Полагаю, именно после этой проверки Альбина внезапно прониклась симпатией к Космо Маккони. Она готова была выйти замуж за вошь, лишь бы очистить свое имя от грязи, доказав соседям, что и впрямь достойна зваться честной молодой женщиной.

Отец внес задаток за приданое и договорился с Маккони, что свадьбу сыграют как можно скорее. Торопились оба, хотя и по разным причинам. Дату назначили на февраль, оставалось меньше двух месяцев. «Не печалься ты так, Плаутилла, – пыталась утешать меня Альбина. – Теперь, с приездом Костанцы, у тебя есть еще одна сестра. Ничего не изменится. А ко мне ты сможешь приходить в гости, когда захочешь. Мы поселимся в Борго Ново, в какой-то сотне шагов отсюда. Будем видеться хоть каждый день. Космо понимает, что, женившись на одной из Бриччи, женится сразу на всей семье. И это ему по душе: ведь у него самого семьи нет». Что ж, это было чистой правдой. Однако я пошла бы на все, лишь бы расстроить свадьбу.

Космо Маккони жил в Борго Ново и служил на Монетном дворе, но мне он дважды встретился на другом берегу Тибра. В то время я каждую неделю – в сопровождении Базилио, которого отец приставил ко мне, словно овчарку к ягненку, – посещала дворец кавалера д’Арпино на виа дель Корсо. Джузеппино Чезари не было и семидесяти, однако он более не походил на веселого, остроумного отцовского наставника, погрузившись в сумрачную меланхолию. Его стилю уже никто не подражал, живопись вызывала одни насмешки, если ее вообще замечали, подхалимы не вились вокруг, а дворец вдруг стал так велик, что вскоре пришлось покупать другой, куда менее роскошный дом на виа деи Серпенти в Субурре.

Сам Чезари как раз завершал работу над фресками одной из зал Дворца консерваторов на Капитолии, заказанными ему почти сорок лет назад, когда он был на пике славы. Сюжет, «Похищение сабинянок», был ему близок, а вот кисть стала слишком тяжелой. И все же он упрямо взбирался на леса, чтобы собственноручно прописывать персонажей. Утверждал, что еще настолько крепок и полон сил, что заслуживает прозвища Железная Нога. К несчастью, эта затея лишь ускорила его закат, а осознание творческого тупика погубило Чезари окончательно. Работа получилась откровенно слабой. Его манера устарела, живопись пошла другим путем, и кавалер это понимал. Несмотря ни на что, он все еще верил в свою способность делиться знаниями и больше не считал зазорным учить девчонку.

В прошлом кавалер уже успел подарить отцу несколько картонов, которыми тот воспользовался для собственных фресок: от щедрот или, может, в благодарность за то, что в долгие месяцы опалы бывший ученик не присоединился к тявкающей своре, готовой затравить раненого оленя. Он не знал – или делал вид, будто не знает, – что Бриччо воспроизводит его эскизы в книжных виньетках и гербах религиозных братств, что продает копии его ранних работ по цене столь низкой, что их может купить даже водонос. А теперь с напускным