Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

И все-таки этот момент был неизбежен. Отец подал прошение в Братство Благой вести, назначавшее приданое девушкам – при условии, что они были непорочны, бедны, добродетельны, обладали незапятнанной репутацией, родились или выросли в Риме, имели благочестивых родителей и целомудренных сестер, а также не бывали в услужении, не занимались крестьянским трудом, не посещали общественных прачечных, не собирали виноград, не мотыжили землю, не копали цикорий и ничего не покупали в остериях. Дочь Бриччо удовлетворяла всем этим требованиям и была внесена в списки. Если следствие – которое назначенная Братством комиссия должна провести через два года – подтвердит ее порядочность, Альбина получит приданое. Вместе с деньгами, которые отец мог добавить из собственных средств, сумма выйдет вполне достаточная, чтобы Бриччо подыскал старшей дочери достойного супруга. Впрочем, следовало поторопиться: Альбине как раз исполнилось двадцать.

Но все-таки, несмотря на то что сказал Джо, я все еще надеялась, что он как-нибудь зайдет. Мне не верилось, что он мог нас забыть. Мы ведь были первыми, с кем он подружился, приехав в Рим. Время от времени я думала, что у меня всегда будет повод с ним увидеться, надо только попросить вернуть трактат «О живописи». Но так и не собралась с духом, о чем потом горько жалела: несколько месяцев спустя Инкарнатини сообщил, что Берреттини увез племянника в родной город, Кортону. Из всех молодых подмастерьев Джо был теперь его любимчиком. Хотя самому Пьетро исполнилось всего тридцать пять, он наставлял юношу почти как сына. Ведь собственных детей у него не было, да и Джо давно лишился отца. Этим двоим просто суждено было держаться вместе. И когда племянник вернется, Инкарнатини понятия не имел.

Процессия Братства портных тронулась на закате от флорентийской церкви Иоанна Крестителя, что за рекой. Под балдахином святого Гомобона она прошествовала до самой церкви Богоматери Утешительницы, что у подножия Капитолия. Путь неблизкий, но так мы ходили всегда с тех пор, как кум Энеа стал моим крестным. Одетый в рубище, он гордо шагал в последних рядах, среди тех, кто занимал в Братстве хоть какие-то должности. Лица их скрывали капюшоны, но кума Энеа нетрудно было узнать по походке: он смахивал на хромую утку. В детстве мы с сестрой часто носились следом за латеранскими херувимчиками и сиротами с зажженными факелами. «Ничейные дети» имели право идти под балдахином святого покровителя, и нам в такие моменты тоже хотелось осиротеть.

Альбина, Базилио, кузен Джованни Баттиста, уже несколько лет живший с нами, и кузина Костанца, гостившая в нашем доме, когда моя овдовевшая тетя не успевала управиться со всеми своими детьми, а с недавних пор, после смерти Марты, перебравшаяся насовсем, накинули непромокаемые плащи из вощеной холстины и, невзирая на нудный ноябрьский дождь, шумно галдя, выскочили на улицу. Мать задержалась, чтобы в последний раз зайти ко мне.

«Что, правда совсем никак?» – разочарованно спросила она, склонившись над моей постелью. Судя по всему, вид у меня был нездоровый. «Совсем никак. Мне очень жаль, – гнусаво протянула я, изображая простуду. И неосторожно добавила: – Тем более что руку святого Гомобона я и в прошлом году видела». Иссохшая кость, больше напоминающая изъеденное солью дерево. Глядя на реликвию с высоты античных руин, окружающих церковь Утешительницы, возле которых стройная колонна рассыпа́лась в хаотичную мешанину голосов и фонарей, я не могла удержаться от мысли, что ее откопал наш старый знакомец Токкафондо. С учетом того, что в последнее время Церковь куда сильнее поощряла почитание более поздних и надежных реликвий, вроде руки святого Элигия или сердца святого Карло Борромео, похоже, мои подозрения разделяли и в высших сферах. «Но ведь мы встречаемся с кумом Энеа, – воскликнула мать. – Сколько уже не виделись! Не хватало еще, чтобы он тебя забыл!»

«Но мне и правда неможется, – пробормотала я, снова откинувшись на подушки. – Передайте ему мое почтение». Мать оглядела меня с некоторым сомнением. Я еще вечером жаловалась на жар, которого она не обнаружила, – но все-таки ушла. На самом-то деле из всей процессии ее больше всего интересовали знамена. Их расписал какой-то знаменитый художник: поговаривали, будто они невероятны, вот отец и попросил ее взглянуть. Он все надеялся, что заказ доверят ему. Я натянула одеяло на голову и дождалась, пока мать закроет входную дверь.

Потом, замерев, полежала еще несколько минут. Сердце неистово колотилось. А что, если вернется Альбина? Или Костанца решит остаться, чтобы составить мне компанию? Отец, окруженный гравюрами, книгами и кипами бумаг, что-то писал у себя комнате, приткнувшись за складным столиком. Когда он так погружен в свои рукописи, ему и землетрясение нипочем. Из квартиры я вышла на цыпочках, босиком, даже башмаки надела уже на лестнице.

На мне было Альбинино платье, в волосах – одна из ее лент. Взглянув в осколок зеркала, я пришла к выводу, что алый мне к лицу. И постучала – решительно, три раза. А все потому, что накануне подслушала, как жена Инкарнатини просит мою мать пустить слух, что она ищет жильца: у нее освобождается комната. Вернувшись из Кортоны, Джо перебрался на виа деи Банки, в мастерскую, предоставленную ему синьором Пьетро, однако вещи свои не забирал. И вот теперь он в самом деле переезжает: в палаццо Канчеллерия, к кардиналу Барберини. «Освободит комнату – и ноги его больше не будет в “Трех колоннах”, – вздыхала тетка. – В нас он больше не нуждается. Даже чтобы поесть. У кардинала небось на всем готовом…» «Плаутилла! – воскликнул Джо, увидев меня. – Ты что здесь делаешь?» Я так разволновалась, что даже не заметила этого «ты».

«Хотела забрать трактат “О живописи”», – пробормотала я, опасаясь, как бы он не захлопнул дверь прямо у меня перед носом. Однако Джо – после некоторого колебания, едва ли дольше взмаха ресниц, – нежно, как в самом сладком из моих снов, взял меня за руку и повел вглубь дядиной квартиры.

Она оказалась пуста, поскольку Инкарнатини тоже решили принять участие в процессии. Я шла за Джо во тьму, заставленную какими-то ящиками, картинами без рам и рамами без картин. Никогда бы не подумала, что синьор Доменико столько всего накупил. Полотен, прислоненных к стенам и мебели по всему коридору, были сотни, на некоторых уже висели бирки, гласившие «Продано». Голову кружил запах воска, красок и лака. Джо провел меня в свою комнату и запер дверь.

Зеленый полог кровати в углу был откинут, на измятых простынях комом громоздилось стеганое камчатное одеяло. От белья тянуло мускусом и засахаренным миндалем. Посреди комнаты стояли два сундука, уже закрытых, но чулки и исподнее по-прежнему валялись в беспорядке по комнате или висели на спинке стула. Я не знала, куда отвернуться: мне казалось, будто мой взгляд оскверняет неприкосновенность его