Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

сил пытаюсь не потерять сознание и корчусь на полу, как одержимая. Зрелище в таких случаях бывало весьма впечатляющим. После одного из подобных жестоких приступов мать настаивала на том, чтобы обратиться к экзорцисту, но отец не пожелал. Его послушать, у меня что-то начинает саднить, поднимаясь от сердца к мозгу. Однажды медицина найдет лекарство. Мне повезло родиться в век новой науки.

«Ты меня напугала, – добавил Джо. – Разом окоченела и рухнула. Но рухнула вперед и запнулась за столбик кровати, иначе мне ни за что бы не успеть тебя подхватить. Я уже хотел звать на помощь. Думал, ты умерла. Но потом услышал дыхание и дал тебе выспаться. Ты была такой спокойной, расслабленной. Вылитая святая Цецилия».

Я уставилась в намалеванное под балдахином небо, не осмеливаясь встретить его взгляд. Лицо залил румянец, щеки горели, все тело превратилось в раскаленные уголья. Неужели он и впрямь меня трогал? Лишил единственного моего достояния? «Прошу, не говори никому», – выдохнула я.

«Что это за хворь? Ты одержима ordinibus immundis[49]?» – поинтересовался Джо, отложив рисунок. «Не знаю, – прошептала я. – К врачам мы не обращались».

На самом деле три года назад мать, не сказавшись Бриччо, сводила меня к кавалеру Перманенте. Глашатай оповестил о прибытии этого профессора все римские кварталы. Афиша на стене остерии «Три колонны» превозносила его способности излечить при помощи различных тайных снадобий все нижеперечисленные недуги: падучую, лунатизм, гуморы исступления или безумия, гуморы меланхолические, чахоточные и водяночные, астму и катар, боли в желудке, сопровождаемые рвотой, истечения телесные, всевозможные язвы, рак, слезоточивые глазные свищи, камни и песок в почках, а также иные запущенные и еще не известные болезни. Бедняков он посещал бесплатно, из милосердия, у матери же выманил целых пять джулио. Кавалер Перманенте ежедневно ставил мне клистир и велел в течение месяца пить рвотный отвар. За это время со мной и впрямь не случилось ни единого приступа сонливости. Правда, потом меня несколько недель тошнило от одного запаха еды, и я настолько ослабела, что не могла подняться с постели. Так что лечение мы прекратили.

«Ну, а священники? – не унимался Джо. – Разве это не дьявол тебя терзает? Из тебя изгоняли бесов?» «Священники не знают», – выдавила я. Обсуждать с ним подобные вещи было невероятно унизительно. «Плохо, – нахмурился Джо. – Можно ведь провести обряд очищения, дать испить святой воды – и ты освободишься. Что-то засело у тебя внутри. Я его видел. Оно высунулось у тебя изо рта, словно тень…»

Я не смогла сдержаться и разрыдалась. Даже губу прикусила до крови. Мне хотелось сгинуть, раствориться, умереть. «Да брось, – заявил он, протянув мне батистовый платочек, – всех одержимых можно освободить. Бесы выйдут из тела и уже никогда не вернутся. А часто с тобой такое случается?»

«Только когда я убита горем, когда затоскую или когда сердце разрывается от счастья», – хотелось мне сказать. Но мы с ним были не настолько близки. Я просто любила его. Вот бы родиться дочерью дворянина, богатой, очаровательной, здоровой, чтобы всегда быть с ним… Мне нравились его учтивые манеры, но ничуть не меньше – его удивительная пылкость, упрямое честолюбие. «Жаль, что я вас напугала, – прошептала я. – Прошу меня простить».

«Я же, напротив, благодарю Господа, что все случилось именно так, – возразил он. – Такую ошибку я никогда бы не сумел искупить». «Я не стану твоей ошибкой, Джо», – едва слышно пробормотала я.

«А это я оставлю себе, – сказал он, убирая рисунок в ящик секретера. – Никто его не увидит. И всегда буду помнить тебя такой, какая ты есть, Плаутилла».

Уходить мне уже не хотелось. Теперь я знала его лучше, чем кого-либо еще. И он меня знал. Нам даже не нужно было ничего говорить. Я подумала, что это и есть любовь.

Джо решил меня проводить и снова повел по коридору, меж картин и ящиков. Он явно боялся, что мне опять станет дурно, и ему придется за это ответить. Шествие, должно быть, давно завершилось, однако моя мать, братья и сестры еще не вернулись. В нашей квартире было холодно, темно и тихо. «Тебе не нужен трактат “О живописи”, Плаутилла, – сказал он, когда я обернулась, чтобы проститься. – Тебе нужен учитель.

Бриччо показывал мне твои работы. Не хотел, чтобы ты знала, и я поклялся ничего тебе не рассказывать. Но все-таки расскажу. На прошлой неделе, когда ты ходила к мессе за упокой души бедной тети Марты, он позвал меня, чтобы спросить мнения о “Мадонне с младенцем”, которую ты все никак не можешь закончить. Сказал, что ты застряла, что тебе не дается лицо. А я ответил, что, по-моему, она совершенно готова. Нужно только добавить бликов на щеки, поправить тени и чуть тронуть губы красным».

Я и правда взялась за «Мадонну с младенцем»: поначалу рабски следовала шаблону, увеличив его до нужного размера посредством переноса по квадратам, как учил отец, но потом решила изменить голубя Святого Духа, выражения лиц серафимов и позу Младенца, повернула голову Богоматери – и вдруг поняла, что дальше двигаться не могу. Мне и раньше случалось рисовать Мадонн, но эта была крупнее, поэтому лицо приходилось писать в натуральную величину. У меня не хватило сил ее закончить. Картина так долго простояла на мольберте незавершенной, что я уже видеть ее не могла, даже прикрыла суконкой.

«Для своих шестнадцати ты просто молодчина, – сказал Джо на прощание. – В твоем возрасте я даже не знал, как смешивать краски. Скажи отцу, пусть позволит тебе учиться у настоящего художника. Сам он уже поделился всем, чем мог, и большего не даст. А мастера, готового взять девчонку, найти несложно. Не меня – мне бы с собой управиться. И потом, разве я смогу забыть, что ты девушка? И что ты мне нравишься? Мне нечему тебя научить».

Он мог бы научить меня жизни. Но не стал. После того вечера Романелли всегда держался на расстоянии. У меня с ним была общая тайна, постыдная для обоих. Однако вместо того, чтобы объединить, она нас разлучила.

Идеальный любовник должен обладать четырьмя качествами: молодостью, красотой, богатством и добродетелью. У Космо Маккони, жениха Альбины, не было ни одного. Я сразу поняла, что все это дурно пахнет, но свою неприязнь, столь незамедлительную, сколь и бесповоротную, была вынуждена скрывать. Честно признаться, отец несказанно обрадовался тому, что сумел выдать дочь за человека, не осквернявшего руки физическим трудом, – иначе говоря, не за ремесленника. В последнее время беспокойство по поводу собственного низкого происхождения окончательно подорвало его показную плебейскую гордость. В детстве он не раз высмеивал аристократические замашки Матрасника, вечно хваставшего благородной кровью пьемонтских Бриччи и нашим предполагаемым родством с патрицианской ветвью Бриччи лигурийских. Хотя вполне