Распознавания - Уильям Гэддис

сердце кровью обливается. Он закинул еще один смоченный виски кусок хлеба к небесам и наблюдал, как его новый палубный компаньон трудится над глубоким сглатыванием и возвращается к печатной странице. — Чьи стихи-то? Он присел присмотреться к обложке. Джон Мейсфилд? Это из салона первого класса? Человек в шезлонге кивнул. Попытался улыбнуться, но все стерла гримаса от сглатывания.

— Приказ один: идем вперед, помнишь такой? Про Колумба?{488} Вдали растаяли Азоры, ни островов, ни бухт, ни стран, помнишь такой стих? Какой приказ отдать команде? Приказ один: идем вперед, вперед, вперед… У поручня новостник с трудом принял почти что вертикальное положение и осушил половину стакана. — Он всегда знал, куда плывет, Колумб-то. Ты вот знал? заговорщицки сообщил он. — Вперед, вперед, он-то знал, что не плывет ни в какую не в Индию. А знаешь, откуда он знал? Потому что португальцы уже открыли Америку. Король Португалии на нее глянул и сказал — да ну ее к черту. А знаешь, кто был его картографом? Брат Колумба. Королю Португалии главное выбить испашек из торговли пряностями, вот его картограф и подсовывает карты Колумбу, чтобы тот открыл Америку для Фердинанда и Изабеллы, дал им чем заняться подальше от торговли пряностями. Помощник молит, сударь, гляньте, как пуст и темен небосвод! Матросы кто в бреду, кто в коме… И все это время Колумб ведет на корабле два дневника, подделывает один, чтобы казалось, будто они прошли только полпути, а на самом деле все это время знает, что плывет в Америку. А знаешь, что Колумб открыл в Америке? Сифилис. Пересекли весь океан, чтобы потрахаться. Какой приказ отдать команде?.. С целым ломтем промоченного в виски хлеба он бросился в — Вперед!., споткнулся о подставку перед шезлонгом и зацепился ногой за поручень. Бутылка вылетела из кармана, скользнула по шпигату и разбилась. Новостник недолго полежал, уставившись на стакан, все еще сжатый в руке. Потом, не меняя положения, оторвал от палубы подбородок и допил, с трудом поднялся и крикнул, — Лови, старик, летевшей, будто зависнув, вдоль борта чайке, и кинул в нее пустой стакан.

Человек в шезлонге открыл глаза. Махина Гибралтара стала ближе. Белая чайка прямо над головой пронзила его холодным взглядом. Он снова посмотрел на книгу, и прошло несколько минут, прежде чем он нервно поднял взгляд и опустил обратно на страницу, пока наконец не взял бумажный пакет и не попытался нерешительным жестом подбросить кусочек хлеба. Чайка спикировала.

— Что случилось, испугался?

— Наверху — они прекрасны, но так близко…

— Испугался, а? Новостник, хромая, добрался до поручня и подтянул штанину. — Теперь раздуется, как воздушный шар, сказал он, глядя на лодыжку. — Ты глянь на этот хилый булыжник в море, его бы затопить надо. Но, о нет! Только не бриташки. Это же было бы разумно. Зато у них наоборот, есть безумное суеверие про тамошних бабуинов, которые там везде носятся, что бриташки потеряют Гибралтар, когда не останется бабуинов. И что они делают? Завозят этих самых закатозадых бабуинов самолетами из Африки, когда запасы падают. Они там везде носятся. Приятно посмотреть так в окно спальни и увидеть, как на тебя смотрит какой-то закатозадый бабуин? бросил он вызов. — Правда, они никого не трогают, сам понимаешь. Разве что YMCA. Оно желтое, их здание. Желтый обезьян жутко бесит. Они там собираются и забрасывают его камнями. Приятно быть членом Гибралтарской ассоциации молодых христиан, когда тебя забрасывает камнями свора закатозадых бабуинов? Щадя распухающую лодыжку, он оперся на поручень и взглянул за корму корабля. — Ни островов, ни бухт, ни стран. Помощник чуть не плачет, скалит пасть, какой приказ отдать команде?

Человек в шезлонге справился с жидким сглатыванием, и его чуть не стошнило, пока он не сводил глаз с «Вечного милосердия», читая под нос с рассчитанными вдохами, — Хрии-стос, смех кха-кха-белых птиц…

— Свет! Свет! Вперед, вперед. Сукин сын все время знал, куда плывет.

Стэнли проснулся от холодных рук, из-за спины расстегивающих его штаны, и недолго лежал с широко распахнутыми глазами, пока пальцы переходили к большей интимности.

Откуда-то звучала музыка. Это было танго «Ревность»{489}.

Потом он чуть не выскочил из кровати. — Что вы… кто вы? вскрикнул он, повернувшись к женщине в белом. У нее было щедрое скандинавское лицо. — Погоди, погоди, погоди…

— Ложись, сказала она. — Просто ложись. Мне надо поставить тебе суппозиторий, сынок.

— Поставить что? Он уставился на конус между ее пальцев. Это был пентобарбитал натрия на основе из кокосового масла. Потом он уставился на нее. Она улыбнулась и взяла его за плечо костоломной хваткой. Потом он огляделся. Помещение мягко покачивалась. — Я в лазарете? спросил он. Потом посмотрел себе на запястье и сказал, — Кто украл мои часы?

— С тобой все будет хорошо, теперь просто ложись на бок и я поставлю тебе суппозиторий…

— Дайте встать с этой кровати, выпалил он.

— Тебе нужно полежать в кровати еще немного…

— Но только не в этой, не в этой… смотрите все остальные пустые, переложите меня в другую, переложите в ту только не эта…

С приятной улыбкой и мановением руки она его развернула, и его лицо уткнулось в подушку. — Но вы… вы не могли бы… подождите…

— Просто расслабь ягодицы… во-от так…

— Но вы не могли бы… уммп!

— Это поможет тебе отдохнуть, сынок.

— Но я не хочу отдыхать. Вы не можете меня просто здесь держать. Где мои часы? Какой сейчас день? И где… где она?

Женщина впервые нахмурилась и сказала, — Так, не будем опять начинать, правильно.

— Опять начинать… что?

Вошел официант и направился к ним с едой на подносе. Потом он увидел, как Стэнли садится, с широко распахнутыми глазами. Поставил поднос на безопасном расстоянии и сказал, — Coraggio…[358]

— А это еще что было? резко спросил Стэнли, когда официант вышел.

— Это он спас тебя от прыжка.

Стэнли медленно лег обратно. — Прыжка куда? пробормотал он, но она его не слышала. Была занята уборкой кройки.

На потолке и одной стене ломано плясали пятна солнца. Голова Стэнли опустилась на металлический прут в изголовье. — Но нет… зачем бы я… начал он, поднимая руку к лицу. Дотронулся до щеки, потом до подбородка, поднял руку и уставился на нее, потом снова потер подбородок. Тот кололся щетиной. — Но сколько я… сколько я уже здесь?

— Ложись и пока не старайся вспомнить все, сынок, сказала женщина в белом. — Ложись и поспи. Она споро опустошила наволочку.

— Но я помню, я помню все. Помню все прекрасно. Все, кроме… кроме этого,