Распознавания - Уильям Гэддис

— Значит, бегаем, а? Славно, тем лучше для вас, когда дактора… святые небеса. Святыые небеса!..

Стэнли срикошетил от поручня, оказался перед очередной лестницей, взлетел по ней. В корабельном лазарете нашел койку, прошлой ночью находившуюся в центре деятельности, пустой. Хотя Стэнли никак не мог этого знать, проснувшись так, как он проснулся, — в одиночестве и мокрым, чтобы подскочить и заново рассыпать серебряные филигранные бусины по полу, — у нее была не такая уж большая фора и, пожалуй, не намного больше понимания, осознал он, когда увидел ее еще бегущей туда, куда она собиралась.

И — Мертв! сказала она, когда Стэнли все-таки нашел ее и поймал за запястье, чтобы удержать.

Дальше на палубе, теперь — крытой и ниже к ватерлинии, где группа молчащих людей окружила длинный брезентовый мешок, главенствовал отец Мартин, с книгой в одной руке, вторую поднимая с регулярными сомнамбулическими интервалами ритуала.

— Мертв!., и этот чертов черный андро-гин. Это он сделал.

— Но теперь ты… теперь ты… теперь…

— Ты знаешь, ты его видел, тоже, применил яд, и отравленные слова… — Теперь теперь теперь…

— Нет!., не удерживай меня здесь…

— Это какой-то испанец, только и всего, я его слышал. Я слышал вчера ночью Виатикум{486} и слышал, как он говорит по-испански.

— Пусти!

Против ветра никто на палубе не слышал ее возглас, по крайней мере никто не обернулся; и, удерживая ее, Стэнли наконец осознал, что она и не старается сбежать.

Сделав знак, отец Мартин замер, а его движение продолжили остальные фигуры, так же медленно и так же осторожно, когда спустили утяжеленный брезентовый сверток с борта.

После всплеска немедленно налетели птицы. Мужчины и священник ушли от поручня вперед, потому что лучи рассвета ярко лежали на воде и слепили глаза. Тут она вырвалась и подбежала к поручню. Стэнли от удивления замялся, потом бросился за ней, чтобы удержать раньше, чем она прыгнет.

Но она остановилась, уставилась на ослепительное море.

Стэнли остановился и достаточно собрался с мыслями, чтобы перекреститься. Потом поднял глаза, на сияние моря, тянувшегося всюду, где не было неба, и сама мысль о суше была для него вообразима не больше дневного света после пробуждения от кошмара, море, откуда человек вышел и куда вернулся. Потом он вспомнил свой сон: он переходил улицу с маленькой фигуркой, завернутой в шаль, и встретил Ансельма.

— Нет!., вскрикнула она у поручня; и Стэнли закрыл глаза перед сном, снова открыл перед морем, уже утратившим сияние зари. Море, романтичное в книгах — или снах, или беседах, — символическое в поэзии, мать, последняя любовница, — и вот оно перед ним, ничто из перечисленного. Романтическая? эта дышащая, неразумная действительность? живая? злая? символическая? зыбящая поверхность в подражание жизни над пучинами, которые есть сама ткань тьмы, слепой жизни и смерти. Безграничное ни да, ни нет, ни добро, ни зло, ни надежда, ни страх, притворяясь всем этим в глазах, видевших его впервые, но после этого не меняясь, все еще собственного цвета, оно дышало с безразличным голодом всякой действительности.

Стэнли опустил глаза, чтобы сделать твердый шаг к ней, и линии в волокне деревянных поручней наплывали друг на друга в подражании водной глади, уходящей за утреннюю дымку, которая выдавала горизонт там, где находилась Африка, невидимая чувствам, но несомая намеками в ветре с юга. Корабль вздыбился, содрогнулся, уронил бока в воду. Внизу белые птицы, не найдя ничего, вспугнутые ударом корпуса, взлетели вместе, прочь, словно обрывки письма, пущенные по ветру.

— О Христос, плуг…

— О Христос что?

— смех, священных белых птиц…{487}

— Ты там что читаешь? стихи? Знаешь, ты так себе выглядишь. Человек у поручня протянул свой стакан. — Глотнешь? Пожал плечами в ответ на полный ужаса взгляд, вызванный его предложением, но дальше таращился себе на фигуру в шезлонге — мужчину, которого в любых других обстоятельствах можно было бы назвать комфортного среднего возраста. Объятый потоком тартанового наколенного пледа и складками ирландского прочного твида, он пристально взирал на открытую книгу и со скрупулезным усилием двигал губами.

Человек у поручня достал из кармана бутылку, чтобы пополнить стакан, и уставился поверх воды, за утреннюю дымку на неразборчивую гору на горизонте. — Отсюда этот хилый пригорок не похож на рекламу страхования жизни, пробормотал он, сплюнул в сторону и утер подбородок. На палубу он вышел на четвереньках, хотя и несколько косолапо из-за стакана, который держал в руке прямо, и рыча на собаку высокой женщины, направлявшейся в противоположную сторону, — гавайский пудель, пояснил он. — Видал, что на нем? Я ее спрашивал, что это за чертовщина. Пояс невинности, из пластмассы. Английского производства. Он понадобится Хуки-лау среди гадких испанских собачонок, говорит она мне. Господи. Гррр-ав! Он сделал вид, что бросился за собакой. — Тоже сходишь в Гибе? Фигура в шезлонге ответила немощным звуком, дополненным кивком. — Вот и я. Какой-то испашка засудил мою газету, они там откупились от гада, а потом послали меня черт-те куда, чтобы разобраться, какого черта тут творится. Думают, он просадил все деньги на святого покровителя. Знаешь, ты так себе выглядишь. Он уже давно распрямился и оперся спиной на поручень, потягивая из стакана. — Что там у тебя в бумажном пакете? Чтобы блевать?

— Хлеб.

— Хлеб?

Фигура в шезлонге описала нетвердый жест над головой.

— А, для птичек? Новостник утвердил стакан на поручне и достал из пакета хлеб. — А ты мне почему-то знаком, ты в курсе? Хотя впервые вижу тебя на палубе за все путешествие. Человек в шезлонге описал неопределенный жест внизу. — А, слег в каюте? Значит, пропустил самое веселье, ты слышал? про кораблекрушение? Человек в шезлонге заметно вздрогнул. — Мы тут подобрали бедолаг на шлюпке, один вчера помер и его скинули туда, откуда взяли. Старое корыто под названием «Победа Пердью», развалилось напополам. Он помолчал, чтобы окунуть кусочек хлеба в стакан и бросить чайке. — Дно обросло моллюсками толщиной в фут, соленая вода просачивалась в баки с пресной, закрашенные хлопья ржавчины размером с кулак, они попали в шторм — и порвался цепной сорлинь, море раскрутило корабль, как боец — поплывшего противника на ринге, чтобы добить. Бац! И хреновина развалилась напополам и затонула в две минуты, оба конца. Ее все равно после этого рейса отправляли на металлолом, ты в курсе? Но у этой компании хорошее лобби в Конгрессе, а то отправили бы на металлолом уже десять лет назад. И вот теперь с искренними соболезнованиями по всем утопшим они получат четверть миллиона баксов по страховке. Аж