Распознавания - Уильям Гэддис

— Ах да… хрипло прошептала она, — отведи меня. Она пошла на Стэнли, на дверь за ним. — Отведи меня туда, отведи к нему.

— Нет ты… теперь ты приляг. Он схватил ее за руку, и они начали бороться. Ее сила была удивительной, больше его, но отчаянной и неспособной поддерживать себя же, а Стэнли боролся, чтобы удержать ее от двери, удержать подальше от себя, будто по опыту знал, что делает, хоть даже это не смягчило ужас в его глазах, боровшийся с уверенностью — причем уверенностью, что в конце концов он проиграет: ведь его потрясла ее сила, но не из-за неожиданности, потрясла тем, как она знакома. С той же силой он боролся по ночам: с тем же жутко знакомым извивающимся телом, теми же твердыми пальцами, извивавшимися в его пальцах, ногтями, царапающими тыльные стороны его ладоней, выгибая их назад, привлекая вниз, с той же ногой, обвившей его ногу, с плечом вырвавшимся, а потом остро впившимся ему в грудь, той же рукой вдруг обхватившей его шею, тем же жарким лицом, и жарким дыханием, и волосами ослепляющими его, удушающими, влажными от его же пота и горящими от его же дыхания, пока теперь он не продел обе руки под ее и, с ладонями сзади на плечах, держал ее на расстоянии — голова отброшена назад, кончики пальцев впиваются в его предплечья, он стоял нетвердо с ногой между ее ног и ее телом, все еще извивающимся у его тела, где они встретились.

Он был слаб, и держался за нее. Все это время на ногах их поддерживало движение корабля, когда того, кто иначе потерял бы равновесие на ровном полу и упал бы, подхватывала поднимающаяся палуба, но тут снова поднялся левый борт, а борьба уже их не поддерживала, и они упали. Потеряв равновесие, Стэнли смог сделать лишь один шаг к кровати и там рухнул на нее сверху.

— Дай мне… отведи меня… шептала она, чуть не пронзая его плечи ногтями, а он все держал ее и не мог отпустить. Не мог шевельнуться, хоть она корчилась под ним; не мог вздохнуть, хоть ее дыхание то изливалось на его лицо, то резко втягивалось, а его грудь поднималась на ее; и хоть ее глаза были закрыты, он не мог закрыть свои, а глядел на все это, такое знакомое и жутко легкое. Затем плечи Стэнли сотряслись, и он развернул ее в руках. Его локти впились в кровать, подбородок дернулся вверх, ноги затвердели и ступни, лежавшие одна поверх другой, оцепенели до самых пальцев, окоченение смерти захватывало все конечности, когда его покидала жизнь, растворяя при этом органы чувств, расплавляя в нем все, пока не осушилась окончательно, и его голова упала, глаза закрылись на подушке.

Очнулся он внезапно, привстав на локтях, — тот же шок сознания, что будил его каждое утро. Сердце как будто забилось через целую минуту и тогда уже колотилось без пощады. Он бросился лицом в подушку, закрыл ей уши, сотрясаясь всем телом. Потом поднял голову и оглядел пустую каюту. Скинул ноги с кровати и встал, для равновесия схватившись за спинку стула, уже решил идти и тут, когда его глаза упали на неоконченную работу, палимпсесты по одну сторону стола и чистые листы — по другую, он застыл там, таращась перед собой с отсутствующим взглядом, зависнув, — Анафема…

Потом он двигался медленно. Шагая, широко расставив ноги, добрался до стула, сел на него, стянул штаны и тут же, не глядя, трусы. Потом встал, смочил полотенце и, отворачиваясь от того, что делает, сначала увидел свое лицо в зеркале на шкафу, быстро отвернулся, чтобы сбежать от него к стене, и там увидел пожелтевшее распятье, легко покачивающееся на гвоздике. Стэнли закрыл глаза и замер, с рукой у лба, и тут в дверь постучали. Он подождал, поджав плечи, парализованный. Стук повторился. Он шагнул к двери, не зная, откроет ее или придержит закрытой.

— Мой дорогой мальчик!., услышал он из коридора и подождал, придерживая дверь, пока не раздалось фырканье, тяжелые шаги, удаляющиеся. Тогда он открыл зеркальную дверцу шкафа, достал чистые трусы, взглянул на голубой костюм, не ношенный с похорон матери, висящий там, легко покачиваясь, словно призывно, и быстро отвернулся. Надел чистые трусы, скача на одной ноге и потом на другой, неформально, словно его мучили порывы ветра с разных и неожиданных сторон. Посомневался над штанами, упал спиной на кровать, натягивая их обратно, и спустя мгновение прошел по коридору, смяв трусы и влажное полотенце в комок, который на палубе выкинул за борт.

Было темно, вокруг набухала и опадала ночь, и была луна. Он вцепился в поручень, уставившись на нее. И в призрачном свете корабль словно скользил по поверхности, едва касаясь воды, разве что разбивая гребни, живописная нереальность пустила дрожь возбуждения по его опустошенному телу, пустилась в бегство, невесомая, как тусклые корабельные огни над ним. Он цеплялся в поручень так, будто спасался от движения за борт — не падения, а просто шага вне и в это пестрящее сияние, где все наконец будет исправлено.

Когда Стэнли потом оглянется на путешествие, на что произошло и еще произойдет, это будет последним мгновением, который он честно, отчетливо помнил.

Лицо отца Мартина целиком освещалось из неприкрытого иллюминатора там, где он стоял спиной к поручню на палубе первого класса. На лестнице Стэнли уже было ринулся к нему, как тут к лицу его собеседника поднялся свет — укрытый ладонью против ветра, — показывая человека с сильным профилем и мерцающими глазами. Свет опустился, вслед за сигаретой, вспыхнул, когда человек пожал плечами, и отправился за борт красной точкой. — Конечно по-прежнему, мой дорогой друг. Мы теперь наверняка оба работаем над одним и тем же.

— Ты не изменился, сказал после паузы священник.

— Semper aliquid haeret… помнишь?

Отец Мартин отвернулся и двинулся по палубе. Последуй Стэнли за ним, мог бы раньше найти то, что искал, ведь через несколько ярдов отца Мартина перехватил медбрат, которого он выслушал и за кем быстро последовал. Но у поручней оставалась та тень, и Стэнли отвернулся и скоро заблудился.

В баре его за фалду поймал Дон Билдоу. — Я и не знал, что ты на борту!.. Познакомься с мисс Холл. Или миссис Холл? Миссис Холл.

— Очень приятно, простите я…

Дон Билдоу сжимал недавний выпуск маленького журнала в жесткой обложке, где был редактором, и, судя по пятнам на обложке, сжимал уже довольно давно. А судя