Распознавания - Уильям Гэддис

было насмешки, когда она, например, подтверждала догму Вознесения Девы на примере Евы из «Хижины дяди Тома» — единственной известной ей исторической параллели; пугающая — когда она ни с того ни с сего упомянула образ святого Симеона Столпника, простоявшего год на одной ноге, и рассуждала о червях, которые его помощник вернул в его разлагающуюся плоть, — Ешьте, что вам Бог дал… Или ее искренне знакомство с путем святой Марии Египетской: семнадцать лет проституции в Александрии, затем таланты пущены на благое дело, когда она обратилась и оплатила проезд на корабле в Иерусалим, все заглажено скитаниями в лесах немытой следующие полвека. Или откуда ей вообще было знать о сицилийке семнадцатого века Ане Рагузе, величавшей себя Невестой Христовой и способной, как она говорила, чуять запах грешников. Или что в Санта-Мария-делла-Скалла преклоняются правой ноге Santa Teresa de Jesus[351]. Или что гной святого Иоанна Креста крепко пах лилиями Мадонны.

Казалось, все шло исключительно хорошо, лучше для Стэнли, чем он мог представить, если бы остановился и задумался в начале этого предприятия, какие практические трудности оно обязательно повлечет. Например, ее билет: он был готов платить, но никто не просил. И хотя он радовался зримому отсутствию любопытства со стороны других пассажиров, оно начинало его беспокоить. Никто, даже отец Мартин, не спросил ее имя; и, хотя толстуха, один раз, приподнялась в жесте близорукой доброты и включила его в свое поколение вопросом, не его ли дочь то «очаровательно юное создание», так же быстро она вновь возлегла, вцепившись в книгу в мягкой глянцевой обложке с печатями Nihil obstat и Imprimatur[352] и под названием «День с папой римским», и совершенно забыла, что такой вопрос или хотя бы побуждение к нему вообще посещали ее занятую голову. Облизывая палец перед тем, как перевернуть страницы с картинками, она воображала, как катится по коридорам Ватикана, во дворе Сан-Дамасо и кто знает, где еще? когда подняла взгляд к поднявшейся перед ней клокочущей поверхности моря и потянулась к бумажному пакету рядом с шезлонгом.

Тем не менее все получалось. Хотя Стэнли, оставшийся внизу наедине со стопкой своих палимпсестов и чистых нотных станов, куда он их переписывал, совершал ошибок больше, чем когда-либо, одни выходили довольно раздражающими, когда он списывал один такт дважды; другие — странными, поскольку он то и дело ловил себя на том, что пририсовывал мелизмы, нарушавшие восхитительно строгие модуляции, украдкой добавлял не к месту каденции и как раз этим утром вписал гудящий бас, в котором, остановившись, узнал ровную вибрацию двигателей.

Он не мог выкинуть ее из головы. Когда они были вместе, ее улыбка — или часто, когда она не знала, что он смотрит, пустая печаль ее лица, — вынуждали его потупить глаза и что-нибудь взять, что-нибудь сказать; и обычно находил тот зуб в кармане, как и сейчас, и не говорил ничего.

Во всяком случае, еще не случилось ничего плохого. Даже внизу, где вместе они были так близко, находиться с ней в освещенном молчании или молитве оказалось на самом деле вовсе не так трудно, как он представлял, еще не зная искушения, как ему обычно поддаются. И даже вставая, или когда она ложилась в постель, он не испытывал искушения дотронуться до нее или сказать, что она прекрасна, хоть его порой и потрясало теплое касание локтя. Но в непосредственном одиночестве все обстояло совсем иначе.

В непосредственном одиночестве на него нападал ее симулякр, во всех видах острого горя, или с улыбкой, симулякр полнейшей отрешенности или болезненного возбуждения, одетого или раздетого состояния, в которых он тоже видел ее в последние несколько дней: в непосредственном одиночестве приходили образы, чтобы исковеркать все, что он до этого видел. Ее печаль становилась истошной скорбью, а возбуждение — нескромным в платье и развратным в наготе, многоруким, словно бешеная аватара из индуистской космологии, нападая в дни, которые он проводил за переписыванием своей работы на чистые листы, и в ночи, которые он коротал один на кресле, где, стоило погаснуть свету, все преображалось, и тело, что Стэнли видел мгновением ранее с удивлением не больше, чем допускали его простые линии и скромное беззастенчивое движение, вставало перед ним, пышногрудое и щеголявшее животом, с конечностями неразличимыми, пока они не привлекали его между собой, задушенного во влажном падении.

Наутро он просыпался изможденным; поправляя сырую растрепанную одежду, а рядом лежала она, холодная и бессознательно дышащая и часто раскрытая; и в этом случае он вставал ее накрыть, и ее плоть привлекала его коснуться рукой не более, чем телесный цвет на полотне, и он выходил, не умывшись, и поднимался, даже не задержавшись подышать воздухом нового дня, прямиком на завтрак. Потому что вот так все и было: у него пробуждался огромный аппетит, и порой он ходил есть два раза.

До сих пор все еще было под контролем, хотя он поймал себя на том, что избегает отца Мартина не менее старательно, чем толстуху, сидевшую, проводя покрытым лаком ногтем по языку каждый раз, как переворачивала страницу книжки в мягкой глянцевой обложке с печатями Nihil obstat и Imprimatur и желтым названием «Ватикан и святой год»{480}. (Однажды она застигла Стэнли за завтраком, начиная день с алчного упоминания «белого, как лилия, цветка ее девственности», оберегая который и умерла будущая маленькая испанская святая.) Теперь же отец Мартин прошел позади, поглощенный бормотанием как будто псалма Давида. С ним Стэнли ранее вел немало интересных бесед: этимология слова «atonement»[353] (at one ment[354]); августинская доктрина (этот разговор далеко не зашел) Распятия как выкупа Сатане за освобождение человека из-под его власти; упадок Сатаны (этот не пришел вообще ни к чему) от официального искусителя Господа к Его заклятому врагу. Но теперь Стэнли избегал его, будто боялся, что не сдержится и чем-то предаст свое умонастроение, какое-то впечатление о его сути.

Что до «Истории Барбары Убрик», то это он тайком унес и бросил за борт, только чтобы застать ее с «Моей жизнью в монастыре» Маргарет Шеферд{481}. «Обманута священником на исповеди» (читал он) «когда лишь юной девушкой ее против воли сунули с младенцем в монастырь и бросил духовный негодяй, клявшийся заступаться за нее. История будет держать вас в хватке, пока, после всех слез и душевных волнений…» И это отправилось за борт, а следом — и повесть Розамунды Калбертсон (американки в руках папских священников на Кубе), и «Шесть месяцев в монастыре» Ребекки Рид