Распознавания - Уильям Гэддис

и правда даже сами боги своих даров назад не в силах взять. Потому что есть момент, в пути. Quiere comer? предлагали они, убежище. Приезд в Мадрид, это пункт назначения, Мадрид. Видно по названию. Quiere comer? Раньше все предлагали убежище путникам — кто знает, вдруг это бог в чужом обличье. Целая семья, ела, целая… вся семья… Quiere comer?.. Нет, нет, я курю, еще предстоит столько обязательной работы, я курю, я один потому что, не голоден, потому что если это правда, тогда для работы нужно копить любовь, запирать, вот, вот! есть ли момент? в пути когда, любовь и нужда становятся одним и тем же?

Потом его взгляд зацепился за швейцарский паспорт, брошенный на пол открытым.

— Aïe no, que no lo come[343], вот, нет не ешь это… son para la nina[344] скажи, ради Господа Бога можешь ты оставить меня в покое?

Внешние ставни почти закрывали узкий балкон, но звуки с Альфонсо-дел ь-Гато доносились сюда, звуки голосов и шарманки, заливающейся где-то в вялой радости неразборчивой мелодии, через ставни и наложение радости от краснофигурных штор, висевших там неподвижно. Зеркала перед ним, от высокого и узкого в гардеробе до маленького и квадратного над умывальником с одним краном, обнимали отражения друг друга, когда по ставням застучал дождь, добрался до стекла, а мистер Як просто стоял, похолодев, память в отчаянии искала что-то драгоценное, забытое под дождем, или оставленное открытым окно, и капли колотили, в темноте, окутывая сознание, теперь настороженное во внезапной прозорливости ужаса, углубляясь вокруг так, что казалось, будто дождь шел всегда: звуки доносились с большого расстояния, странный город, в чужом краю, и ощущение, что мистера Яка поставили сюда в этот самый миг, одного, впервые, окутанного ощущением какой-то утраты. Он быстро развернулся навстречу тому, кто уже вошел в номер за ним, но никого не увидел. Мгновение стоял, потеряв равновесие, но неподвижно, а потом двинулся бочком к выходу, словно она ждала там, прежде чем войти самой, и, добравшись до цели, почувствовал, будто уходит целая толпа, и за его спиной открылась дверь.

— Vaya Listed con Dios… y que no haya novedad, сказала Хасинта, открывая входную дверь и провожая его, и мистер Як повторил эту фразу, выходя на мокрую улицу, чтобы вытеснить из головы другие мысли. Novedad?.. новизна, новость, перемена… Иди с Богом, и пусть не будет… novedad. Он торопился по боковым улочкам и потом мимо Кортес к отелю «Палас», чтобы оставить обнадеживающую записку мистеру Куветли, сообщить, что нашел то, что мистер Куветли искал, и за разумную сумму может предоставить это через несколько дней; но он забыл паспорт и не мог вспомнить свое полное имя, хотя знал, что инициал его родного имени И., так что подписался И. Як и спешно вернулся на улицы.

Улицы, куда ни посмотри, гудели от людей, толпы вышагивали с таким оживлением, что на первый взгляд можно было решить, будто их всех привлек какой-то большой праздник, или великое бедствие. Он обнаружил, что подходит к площади Тирсо-де-Молина, увидел, как мимо проходит блондинчик под руку с мужчиной, и кто-то сказал, — Los turistas, si… pero los maricones…[345] Купил изюм с тележки, неопознанный цветок в петличку и задержался в «Чисперо» ради кофе, все время бросая взгляды вокруг, но без особой надежды в глазах увидеть кого-нибудь знакомого. Со сцены в зале за баром он слышал стук каблуков, где Аделита Бельтран пела La Sebastiana, и обнаружил, что бормочет под песню, — Aunque nene siere colchones…[346] когда возвращался на улицу, нервничая все больше, что откладывает возвращение в пансион, к работе. — Un falsificador? бормотал он, сталкиваясь с людьми на Калле-де-Аточа, — хоть у него было семь матрасов, la Sebastiana[347] не может уснуть?.. Как?..

— Adios…

— Dios…[348]

Люди проходили по сырости, рекомендуя друг друга Богу, а не Бога — друг другу.

— Y que no haya novedad… повторил он про себя, приближаясь к площади Санта-Ана, и бросил взгляд в столб света из «Вилла Роза». В его петличке был остаток розы. Он поднял перед собой руки, чтобы похлопать и вызвать sereno[349], и они повисли там, когда поднял, стоя нетвердо, ошеломленный в зябком дожде от того, что окутан испанским временем и что, как и гость, ожидающий его наверху, никогда его не покинет.

— Adios…

— …?

В дверях «Вилла Розы» стояла Пастора: бретелька на сандалии с высоким каблуком так и сломана, вишневая блузка вытянута и торчит из юбки со сломанной молнией. — Buenas noche, Senor[350], повторила она робко, со встопорщенными вокруг лица жесткими черными волосами и с губой, оттянутой от больших зубов уже не в прежнем оскале, что он помнил, хоть выражение и было тем же, но теперь — ничтожно дерзким, ожидающим, одиноким, устремленным на него и ожидающим. Он двинул руками в быстром пожатии плечами, похлопал для sereno, который выплелся с ключами и обычном на его должности замечанием, — Чем хуже я делаю свое дело, тем чаще мне хлопают… и уличная дверь открылась.

— Adios… повторила Пастора, безутешно, не удостоившись от него и взгляда, когда мистер Як вошел и поднялся по ступенькам, бормоча под полый звук шагов по ним. Его впустила Хасинта, и он поспешил по темным проходам к своему номеру, все еще бормоча что-то о работе, работе.

Он потянул за шнурок и уставился на фигуру, выложенную на неровном паркете. — Зачем я сказал… такое? бормотал он, неподвижный, — Любовь, копившаяся всю жизнь… ради работы, и его губы еще бесшумно шевелились на том последнем слове, когда он заперся и продолжали шевелиться, все повторяя это, что он заметил в зеркале, лишь когда снимал шляпу, дернул себя за усы и вздрогнул, когда они не отвалились. Он отвернулся от стекла, снять плексигласовый воротник, хотя пурпурнозолотой шнурок по-прежнему стягивал горло, и перекрестился при виде Jesus del Gran Poder, вертикально висящего поверх выцветшей полосы на стене, образуя таким образом крест. — Все это, пробормотал он, провел рукой по подбородку. — Y que no haya novedad…

Потом с нетерпением фыркнул. В его глазах загорелся свет, и он взял карманный ножик и присел к левому боку выложенной на полу фигуры. Когда он приступил к работе, тот свет стал ярче, пока глаза не засияли, словно искрясь. Снизу все еще доносились звуки, размеренный стук каблуков и ладоней, голос в задушенном плаче, из «Вилла Роза», а он все еще работал.

Потом лезвие остановилось: сердце, правильно же?