Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

полевые кухни армии ДНР. На второй день объявим войну всем странам на букву… на букву-у-у… Ладно, вместе, с утра, решим на какую букву. Ничего не забыл?* * *

– Премьер донецкий, и прочая, и прочая, вставай, вставай, тебя ждут великие дела! – ласково попросил сам себя утром.

Надо бы Злому сказать, чтоб так меня будил.

С утра и до полудня, проходя мимо зеркала, я по-прежнему видел себя в парадном мундире, – и хмыкал над собой вслух.

Лёг спать без пяти минут главой республики, и проснулся в том же качестве: тоже опыт. «Как-то я правил страной, но всё проспал».

Уже в первом часу позвонил Сашка Казак: Захар, всё вроде бы отменяется; в любом случае, на сегодня эту идею отложим; впрочем, кто знает, может, погода переменится – однако весь вчерашний вечер и всю ночь Батя отстаивал свою независимость, и Ташкента заодно, и не просто потому, что на Ташкента слишком многое было завязано, – а из принципа; и, кажется, отстоял.

(…или утром на него, как в последний раз, посмотрели внимательно, пожали руку – а то даже и обнялись с ним, – но по возвращении в Москву донецкие гости сообщили – если было кому сообщать: «Глухо…»

Так могло быть?)

Я укатил на Сосновку: выбирать между очередной рыбалкой, верней, присмотром за чужой рыбалкой, и работой со 120-го.

Выбрал последнее.

Отработали, съехали с места, чтоб не выловить ответку; сидели в Сосновке, под разлапистым деревом, на скамеечке, пили чай из ужасно горячих кружек, покуривали, посматривали на небо: может, и сюда прилетит?

Раздался иной шум: подъезжающего на высоких скоростях транспорта.

По дороге, мимо нас, прогромыхали четыре красивые незнакомые машины. Чья-то большая незнакомая башка с неудовольствием на меня посмотрела с задних сидений; я подмигнул башке.

Подождали: может, вернутся?

Нет.

Ещё кружку чаю – и уехал в Донецк.

Араб вечером рассказывает по телефону: «Ну да, явилась через час проверка, эти самые, на четырёх машинах; спрашивали, кто стрелял, – а откуда мы знаем, кто стрелял».

«Ты не стрелял?» – интересуется Араб в трубке.

«Вот ты скажешь тоже, – говорю. – Приходи лучше коньяк пить, что-то мне тошно на душе, даже коньяка не хочу, хочу только, чтоб его не было в моём доме больше».

Ладно, говорит, помогу.

В ту ночь у нас на передке загорелся центральный блиндаж: надёжный, крепкий, стольких людей спас. Горел всю ночь. Заодно с той стороны обстреливали, чтоб наши ничего не тушили, а тихо грелись у костерка.

Да и чем тушить: из котелков? Водопровода нет, пожарных не вызовешь, вода – родник – за пятьсот метров, не набегаешься.

Блиндаж выгорел.

Утром я в Сосновку вернулся: бойцы говорят, попали из чего-то такого особенного – подожгли.

Из чего? – спрашиваю. Никто не знает.

В обед наш батальон полковым приказом сняли с передка. Ротировали нежданно, негаданно, одним звонком, – да и то не мне, и даже не комбату, а начальнику штаба, Арабу.

Тот взбеленился, заорал: «А чего вы мне звоните? Я что, комбат? Звоните комбату! Хотите, Захару передам трубку – с ним поговорите!»

Но с той стороны трубку тут же положили.

Решили с Томичом: упираться не станем, съедем и отсюда.

Хотя каждый новый передок – это ж такая работа: столько денег в него вкладывается, труда; в каждый новый кусок земли вживаешься, врастаешь, корни пускаешь там.

И тут: съезжайте.

Ну, ладно.

Зашла другая рота с нашего полка.

Через час уже звонят, опять Арабу: «А чего у вас блиндаж сгорел?»

Он: «Здесь вообще-то война, такое случается».

Там: «А чего вы сдали нам позиции в таком виде?»

Он: «Ну так вы оставьте нам ещё на недельку их – сдадим с блиндажом».

Те: «Нет, спасибо».

Он: «Ну, как хотите».

Зашедшая рота начала разбирать чёрные брёвна выгоревшего блиндажа – бойцы с лопатами вылезли на бровку окопа, давай лопатить, – в итоге два двухсотых за одну минуту: снайпер.

Мы полтора месяца там проторчали: семь раненых, четверо тяжело, восьмой вот, даже не раненый – умер прямо в располаге, как его засчитывать?

С чего только не били по нам – достаточно всего одного попадания, чтоб двух, трёх, пятерых, как это называлось в Донецке, размотать, – и ничего, отвертелись: дисциплина, порядок, и, конечно, Господь присмотрел – даровал то, что именуется везеньем, а это – вполне себе чудеса.

А тут – вот так.

Подмывает сказать: на всё воля Божья, – но такое стоит говорить, только когда тебе самому голову отстрелят. Сидишь такой, смотришь на мир сквозь дыру во лбу: обозрение стало – до горизонта видно, – и говоришь: на всё воля Божья. И мозги свои с цветка у твоего колена, щелбаном – щ-щёлк!

Неделю бойцы помыкались на располаге; отмылись хоть.

На вторую вызывает Саша Казак: «Заезжай в условленное место»: в фойе всё той же центральной гостиницы.

Как и ожидал: сидят Казак (чашка кофе) и Ташкент (зубочистка).

Разговор короткий, как предчувствовал: «Ну ты что, когда к императору? Чего-то ты, знаешь, засиделся на фронте, товарищ».

Посмеялись.

Я говорю: ладно, я поеду, в отпуск заодно схожу, а то устал, но, между прочим, товарищ Ташкент, нет ли у тебя, случаем, завалящегося какого «передка» – чтоб мне Батю с этим вопросом лишний раз не тревожить.

Ташкент: «Отчего же нет, есть, поехали завтра смотреть новые позиции для тебя».

Так мы попали на Стылу и в её окрестности.

Позиций там было – на две роты сразу; раскиданы, как после бури.

Минус в том, что бензина кататься друг до друга – не напасёшься: серьёзный расход. Ну и согласование действий в сложный момент – не самое простое. Чтоб элементарно произвести совещание ротных, разведки и миномётчиков – всем надо километров пять в тыл вилюжинами добираться.

Рота Дока расположилась ближе всего к Стыле, заняв вторую линию обороны; впереди стояли корпусные, но меж подразделами двух разных бригад имелся прогал, – через него шла тишайшая, пыльная, как из песни, дорога. В случае удачного наступления и прорыва наш несчастный неприятель вылез бы неизбежно именно на эту дорогу, – и тут мы бы его приветили, прямо в бочину.

Другая рота получила длинный угол передка, – я и туда заехал осмотреться; устал, пока шёл по окопам, – а бойцы тут же начали дальше рыть: к нашему несчастному неприятелю теперь можно было приближаться только таким способом – создавая бесконечные туннели. Неделю копаешь – ещё на пятнадцать метров становишься ближе к родному и ненаглядному Киеву, по которому мы так искренне скучаем.

Томич и Араб сразу же пошли к нашим корпусным соседям: знакомиться, дружиться, предлагать свою помощь, просить у них чего-нибудь; в общем, и здесь всё заново.

Корпусные нам, от своих щедрот, ещё два небольших участка задарили: вот, говорят, у нас народа не хватает – а там дыры, хоть шары закатывай; займёте?

Мы: чего ж не занять, покажите на карте, где? – а вот. И вот.

Араб попросил сопровождающего – чтоб свои хотя бы не накрыли, – они говорят: