Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

– Привет, ассасины! – поприветствовал я встречавших меня бойцов: Араб на своей машине и моя личка. Я ещё часов десять назад придумал, что именно так с ними поздороваюсь.

Они все засмеялись. Мы обнимались так радостно, будто не виделись неделю, две, три. А мы не виделись – полтора дня.

В отличие от меня, они откуда-то знали это слово: ассасины.

«Надо же, – размышлял я по дороге, любуясь на прозрачную, тишайшую, нежнейшую донецкую погоду: – все мои друзья – убийцы; что-то я никогда об этом не задумывался».

…убийцы, а я не знаю лучше людей.

Обогнал Араба, чисто из форса.

Он отстал, потом свернул на какую-то боковую, мне неизвестную.

Минут через двадцать пять я увидел его впереди. Вот сучонок. Вот ведь. И всегда он так. Никакого почтения к старикам.

По дороге, из последних сил, догнала третья смс: «Посмотри в почте письмо. Тебе там прислала кое-что».

И на этих словах российский мобильный оператор вырубился.

В нашем съёмном домике меня ждал любовно накрытый стол: жареное мясо, сыры, колбасы, помидоры, зелень – видно, по дороге отписались Злому, чтоб выставил как раз в ту минуту, когда я буду заходить, – а также разнообразное пиво, и бутылка коньяка, уже открытая.

Наша компания тут же, гомоня, уселась жрать; мы с Арабом дали по коньяку: я – чтоб не спать текущий день, Араб за компанию. Минут через семь не вытерпел, полез за ноутом, раскрыл, забрался в почту: там была её фотография.

На фоне храма, в платке, глаза распахнуты, губы распахнуты.

Потратил три минуты – напоминали: «Захар, стынет!», – сделал коллаж из трёх фотографий: с одной стороны Моника, с которой ужинал, Беллуччи; посередине эта – у храма, распахнутая; с другой стороны присоседил первую попавшуюся «Мисс мира», латиноамериканка какая-то с огромным ртом.

Показал бойцам на предмет: кто самая красивая?

Каждый, кто привстал, жуя, со стула посмотреть, – ткнул по очереди пальцем в середину. Только не ставший завтракать и куривший в уголке Злой не подошёл, ему было всё равно. Тайсон же, подумав, добавил: «…эта Джессика тоже ничё, – и указал на Монику, – где-то я её видел».

(Всякую молодую, привлекательную женщину бойцы называли: Джессика. «Смотри, Джессики идут». Происхождение этого термина осталось мне неизвестным.)

Араб, хрустнув огурцом, спросил подозрительно, разглядывая ту, что посередине: «А кто это?».

Ответил: «Инопланетянка». И сразу тему перевёл: ну, какие новости, чего молчим-то, целый день меня не было, говорите уже.

Араб, обыденно:

– У нас двухсотый.

Я перестал жевать.

– Кто? В бою?

– В том-то и дело, что нет. Аист унёс.

Араб назвал позывной, – не молодой, но и не старый, мой, думаю, ровесник: молчун, неплохой боец, упёртый в какой-то своей тайной правоте, о которой никому ничего не сообщал.

Налив себе сока в стакан, Араб дорассказал:

– На позициях опять всю ночь кошмарили друг друга. Утром сменились. По дороге ни на что не жаловался. Зашёл в комнату на располаге, сделал шаг – и рухнул. Потрогали: готов. Сердце встало.

Я поискал подходящую реакцию внутри. Вместо ответа вдруг удалил все три фотографии, которые только что показывал товарищам.

Нечего дозревающим мертвецам живых людей беспокоить.

Последний раз мы сидели на берегу, у ставка, – Батя, Саша Казак, я… Охрана по периметру. Кажется, это был уже август.

(Надо собраться, расшевелить память – что было, чего не было, в какой последовательности, кто крайний, за кем занимать, я последний.)

Батя рассказывал, смеясь: «Мне жена сегодня с утра говорит: иди, выпей, забудь про все дела. Посиди с друзьями, отдохни как следует. Чтоб не видела тебя до полуночи».

Он сам приготовил плов: когда я приехал, ароматный чан уже дымился.

Привезли обученную девушку с кальяном.

Разлили мы, как обычно, на двоих – но вдруг Саша Казак, впервые на моей памяти, взял и махнул целую рюмочку.

Я проследил глазами происходящее: о как.

– Что-то случилось? – спросил негромко.

– Сейчас Батя расскажет.

Батя как раз накладывал нам плов.

Ему очень хотелось, чтобы плов понравился, он несколько раз спросил: как, не переварен, не переперчён, овощи хороши?

Батя отлично готовил. Ему нравилось жить, готовить, стрелять, побеждать, смеяться, пить водку.

Мы быстро выпили первую бутылку, оставшись трезвыми, нам принесли вторую, холодную.

Пока ели плов, уполовинили и её.

Точно помню: Батя говорил ласковый тост за жён, – он что-то рассказал про свою, забавное, – я тоже ответил личной историей; он заливался, довольный, – чокались, стоя, пили до дна.

«Кто мы без них? – повторил Захарченко. – Кто бы нас ещё терпел».

Установили кальян. Я никогда в жизни не пробовал курить кальян, и не очень хотел. Батя всё приставал к Сашке Казаку: «Ну, попробуй, ну, попробуй!» – тот тоже отказывался, но поддался на уговоры, затянулся; потом и я – все с одного мундштука, вроде как побратались.

Батя хохотал: «Ну как? Как?» – ему хотелось, чтоб всем нравилось, чтоб все ликовали.

У всех был праздник.

Сначала шумели. Потом тихо смотрели на воду.

Батя вспомнил: на том берегу ведь стояли в своё время ВСУ. Как забирали позиции: ночью, он даже время назвал точное – в 4:30, на лодках, беззвучно, поплыли на тот берег, – там всё проспали, заметили гостей только метрах в трёх от берега, – бах! пах! тара-бах! – нашего несчастного неприятеля перерезали, выдавили, выбили.

– Мы, – говорю, – за Сосновкой озеро нашли, с той стороны их офицеры рыбку выплывают на лодочке половить. С нашего берега – верней, с нейтральной зоны – можно их накрыть, расстояние позволяет…

– Ну? – сразу заинтересовался Батя.

– Целый день на пузе пролежали впустую. Как чуют. Не приезжают.

– Надо, надо, дожидайтесь, – оживился Батя. – Мало им рыбы в Днепре, так что нечего. У нас раки голодные, еле ползают. Ещё раз сходите. Что за озеро?

Я назвал, он кивнул.

Наконец, настало время серьёзного разговора.

– Короче, Захар, ты был прав, – сказал Батя. – Москва начала давить. Требование: убрать Ташкента и все его дела передать.

– Кому?

– Найдут кому. Одни и те же бляди сюда лезут который год. Сейчас Ташкент приедет. – Глава обернулся к Сашке Казаку. – Сказать ему про новости, нет?

Казак сыграл бровями – он всегда так делал, когда думал. Ответил: да, сказать. Обязательно надо сказать.

Глава и сам, кажется, скрывать ничего не собирался – а так, сверял ощущения. Если и не сказал бы Ташкенту – то лишь для того, чтоб поберечь ему нервы, чтоб тот не дёргался, работал, – пока Батя не придумает, как выплыть.

– Трамп, – Батя имел в виду своего министра внутренней политики, – уже в Москву поехал: на случай моего увольнения, искать новую крышу. Пушилин вообще из Москвы не вылезает…

По законам жанра, Батя должен был прошептать: «…а они у меня вот здесь – в кулаке!» – но ничего такого не говорил, только удивлённо крутил русой башкой.

Мне почему-то явственно представилось, что вместо Москвы, пока меня там не было, образовалась ставка Золотой Орды: сидят на коврах, рисуют ярлыки на княжение, разливают в подходящую посуду отравленный кумыс, вызывают