Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

заслуживающий упоминания инцидент. Вы, друзья мои, тоже не бесспорны – и тем не менее, вы здесь: я сделал всё, что мог, не просите большего. Нет, я могу, чуть склонившись к вам, шёпотом сообщить, что с их стороны это просто глупо – выступать здесь со вздорными требованиями, – но верно ли вы истолкуете мои слова, друзья мои? Не поймёте ли вы это, как одобрение участия нашего гостя в протекающих военных действиях? Увы, я не вправе это одобрить. Мы – нейтральная сторона, готовая выслушать всех. На самом деле, скажу я вам, перейдя уже не на шёпот, но на шевеление губ, – до недавнего времени я был уверен, что Украина – это часть России. Здесь почти все были в этом уверены. Но, тссс, пора уже за работу. Встретимся на ужине».

И ушёл.

Мы двинулись к зданию, где проходила ярмарка.

У входа я увидел человека, державшего плакат с написанными на латинице двумя словами. Присмотревшись, я разобрал свою фамилию и, ниже, незнакомое мне слово «ассассин». Кажется, я слышал его в каких-то сказках, но теперь забыл.

«Надеюсь, это приличное слово», – подумал я и, поравнявшись с человеком, выглядевшим несколько дурковато (как минимум он был слишком тепло одет для такой жары), спросил у него:

– Куда вам монетку бросить?

– Что? – сказал он, глядя куда-то поверх меня, словно источник звука был там.

Ответственный за мою безопасность мягко взял меня под локоть, и грустно, как бы не мне, сказал:

– Ох, Захар.

Мы прошли на российский стенд. До моего выступления оставалось полчаса. Шампанское гуляло во мне, как молодой казак по улочке, где живёт его зазноба.

– Украинский стенд – вон там, мы соседи, – шепнул мне кто-то, возможно, мелкий бес.

В этом соседстве тоже была своеобразная европейская ирония. Организаторы могли бы проредить: рядом с Россией, на «Р», разместить Руанду, а рядом с Украиной, на «У», – Уганду; но нет, плечом к плечу поставили, забавники, шельмецы.

Едва на меня перестали обращать внимание, я ушёл к соседям. Под Сосновкой так не сделаешь, а тут пожалуйста.

На украинском стенде угощали.

Я ведь, хорошие мои, влюблён в Украину.

Одна печаль: теперь слова «Я с детства был влюблён в Украину» проходят по тому же разряду, что и «Нет, зачем вы так, у меня даже есть друзья-евреи».

Но как сказать иначе, если любишь?

Помню себя в детстве – сколько мне лет было? – девять, думаю, десять, может, одиннадцать, – совсем пацан, – и вдруг обнаружил где-то на чердаке сборник украинских стихов, без перевода.

Книжкой заболел: ходил и повторял наизусть. Почти все слова были понятны, но звучание их казалось волшебным: словно, знаете, когда долго давишь на глаза кулаками, потом отнимаешь руки – и вдруг создаётся иная оптика: мир становится плывущим, странным, тёплым, ласковым; такой же речевой казус случился со мною.

Сейчас не буду читать вслух, а если встретитесь мне, я вам нашепчу вполголоса, по памяти, покачивая рюмкой, но не проливая.

Моей бабушке, выросшей на юге нашей земли, мова была знакома, – она слушала мои чтения наизусть и поправляла иногда: это ж общий наш язык, в крови растворённый.

Запорожские казаки, гайдамаки, дейнеки – всё это кружило вокруг меня и было родным куда больше мушкетёров, индейцев или пиратов. Впрочем, запорожцы сами – те ещё пираты, страшней не придумаешь.

Они все были – родня моя. А что были: остались.

Война – она всегда за детство, за первые стихи; а вы как думали – за дураков и чью-то корысть? Нет, сначала за собственное детство. Всё остальное – потом.

За высокой длинной стойкой, ничем не покрытой, стоял молодой мужчина – усы, причёска, вышиванка – и угощал всех желающих. Рюмка хреновухи, сальце с хлебушком.

– А меня угостите? – спросил я, улыбнувшись своей, предположительно, лучшей улыбкой.

– Будьте добри… – начал он и осёкся. Он так и держал в руке рюмку, которую уже начал мне передавать; другой рукой двигал блюдечко с хлебушком и салом, и тоже остановил движение.

Мы так и стояли: он с рюмкой и я – с широко открытыми глазами.

– Ну, сам выпей, раз так, – сказал я.

И пошёл дальше по стенду. На меня косились – причём иные, покосившись, так и застывали с повёрнутой набок головой, – но никто ничего не говорил, кроме человека за стойкой: он произнёс какую-то фразу на украинском – я не понял её; в поэзии, читанной в детстве, не было этой фразы. Вроде бы он сообщил всем, что сейчас погубит меня.

Я оглянулся и некоторое время смотрел на него, но он так и стоял на своём месте, весь в красную крапину.

Наверное, послышалось.

На российском стенде уже собирались люди, их было много, они были по-европейски выдержанны и спокойны.

Меня усадили, меня объявили, – и тут же, в один миг, по не замеченному мной сигналу, в разных концах уставленной пластиковыми белыми стульями площадки поднялись люди, в количестве примерно десяти человек.

В основном это были женщины, прожившие в нашем трудном мире не менее полувека, и, вроде бы, пара мужчин, молодых, почему-то чернявых.

У всех на белых листах была одна и та же надпись про ассасина.

Я спросил у переводчика, как переводится это слово, он спокойно ответил (как если бы пояснил перевод слова «скальпель» или слова «выключатель»): убийца.

Вставшие люди, перебивая друг друга – видимо, спутав роли, – начали произносить какие-то речи; я ничего не понимал – и, кажется, не только я.

Переводчик некоторое время хмурился, вслушиваясь, потом сказал:

– У них очень плохой французский, – ещё послушал и добавил бесстрастно: – Если это вообще французский.

Дождавшись, пока они закончат, мы славно поговорили с остальными собравшимися; при всём том, что люди с плакатами так и стояли, и, думаю, у некоторых из них затекли руки.

Общение строилось так, будто ничего не случилось. Если б стоявшие люди были голыми, реакция сидевших оставалась бы точно такой же: никакой.

Только в самом конце я сказал: мы воюем не за Россию – мы воюем за Украину, – и, кажется, всем это понравилось, сидевшие стали аплодировать, найдя каламбур удачным; разве что одна половина державших плакаты вдруг резко подняла свои листки вверх, а другая, напротив, начала поспешно их складывать вдвое или даже вчетверо и прятать в сумочки.

Всё время моего выступления жена директора Русского Дома стояла справа от небольшой сцены и внимательно смотрела на меня, никак не выражая отношения к произносимому мной.

Я встал, чтобы найти себе ещё шампанского, но ко мне ещё некоторое время подходили слушатели и, через переводчика, рассказывали о своих эмоциях. Все сказанные мне слова были одобряющими и тёплыми. Добро это было обращено не только ко мне, но и к людям, которых я представлял, и которые остались сейчас, к примеру, в окопах под Сосновкой.

Невысокий, но крепкий европеец, сообщив, что он служил в Иностранном легионе,