Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

Директор был с женой. Жена его была бесподобна и необычайно приветлива ко мне. Она поздоровалась со мной, словно мы давние приятели, – хотя никакими приятелями мы не были, я видел её первый раз в жизни. У неё была чудесная гривка чёрных кудрявых волос, смуглая кожа, маленькие зубки и удивительно красивый, улыбающийся рот. Она была совсем не похожа на русскую, но при этом определённо была русской.

Разницу в возрасте между ней и директором я оценил примерно в двадцать пять лет. И пятнадцать – между ней и мною. Директор, кажется, был привычен к тому, что на его жену время от времени глазеют. Он даже не брал жену за талию, чтоб продемонстрировать её принадлежность ему. Он был в ней безусловно уверен.

Меня переводили от посла к послу, от консультантов по международным отношениям к чиновникам сложно выговариваемых ведомств; каждый давал мне визитку, я складывал их в задний карман чёрных джинсов.

В погоне за очередным бокалом шампанского меня поймал под руку ещё один, как и предыдущие, неизвестный мне человек: «Захар, на одно слово».

Мы отошли и встали чуть в стороне от собравшихся.

Он представился; я, как и прежде, сразу же забыл имя этого человека – да и к чему запоминать так много имён сразу; за последние двадцать минут я познакомился с полусотней замечательных людей, у каждого должность, имя, у некоторых ещё и отчество, а в отдельных случаях не помешает и фамилию запомнить; но куда мне, я не в состоянии.

Жену директора зовут Таисия; этого достаточно. Вообще, даже это перебор – потому что к ней подошёл парень лет двенадцати, но уже высокий, в очках, – вид отличника во всех науках сразу, занимающегося ко всему прочему ещё и греблей.

Конечно же, предполагается, что у взрослых людей, включая красивых женщин, тем более, если они замужем за директорами международных ведомств, случаются дети, но всё равно это как-то сбивает: ну, вот… Сын.

– …министр иностранных дел Украины и посол этой страны выразили официальный протест в связи с вашим приездом. Посол, обратите внимание, даже не явился сюда, – сообщал мне отведший меня в сторону человек; видимо, он отвечал за безопасность. – Надеемся, что обойдётся без эксцессов, но на всякий случай имейте в виду.

Я улыбнулся и кивнул.

– И вот ещё письмо от украинских представителей ПЕН-клуба – хотите, оставлю вам на память? Оно на нескольких языках… Кроме русского.

Я не знал никаких языков, только самый смешной минимум английских слов: чтоб заселиться в гостиницу и съесть что-нибудь в кафе, – однако и моих знаний вполне хватило; после беглого ознакомления с письмом выяснилось, что страшней меня в нынешней Европе никого нет вообще: киевские сочинители сравнивали меня с одним скандинавским выродком, перестрелявшим не так давно толпу детей из ружья, призывали задержать меня с применением грубой физической силы, запечатать в посылку, переправить им – а они уж обо мне позаботятся. В качестве обоснования для столь радикальных мер были перечислены следующие мои характеристики: террорист, убийца мирного населения, маньяк, своим поведением выведший себя за рамки человеческой морали, которая теперь в принципе ко мне не применима.

В былые времена с подписантами этого письма я вместе пиво пил, и при встрече мы обнимались.

В случае и означенных товарищей, и вообще привычного полемиста с той стороны, меня всегда поражала эта невинная, чистоглазая убеждённость в своей правоте, лишённая каких бы то ни было рефлексий. Всегда ведь можно покричать на людях, но потом выйти во дворик покурить и сказать: ну, всё понятно, чего делать-то будем?

Нет! Они не хотели во дворик.

У них всё было коротко, твёрдо, ясно: вы пришли и убили наших детей.

Нет, ну как так? Вы же сами их убили. Вы. Они из вон той пушки убиты, я могу на карте показать, где она стояла.

Это какой-то классический сюжет, я не помню, где его встречал, но он точно был: когда находят труп, а рядом – бледный человек с растаращенными глазами; у него спрашивают: «Ты зачем убил?» – он смотрит по сторонам и вдруг начинает орать: «Это Людка убила! Она! Людка всегда его ненавидела!» – тут появляется Людка, вытирает дрожащие руки о передник и: «Я? Что он говорит? Как же так?» – и беспомощно плачет.

Или: мальчишка заревновал приёмного сына к родителям, взял и оттащил его на ледяной балкон, и оставил там. Вдруг явились родители – и видят эту картину. Говорят: «Ты рехнулся, сынок?» – а он кричит: «Вы сами! Это всё вы! Это не я! Вы его там оставили! Он заплакал, я пошёл забирать его с балкона!»

Мы в этом классическом сюжете – не родители и не Людка, кто бы спорил.

У нас тоже есть пушка, и мы из неё стреляем, я даже назвал откуда: Коминтерново, Пантёха, Сосновка – я там везде был. Но это Киев пришёл на Донбасс, а не Донбасс добрался до Киева. Разница слишком заметна.

Мы, русские, уроды ещё те. Но, когда заявились в Чечню, мы не говорили: Басаев пришёл на нашу землю и убил наших чеченских детей.

С хера ли он пришёл, этот Басаев? Он там жил.

Он там жил и начал борзеть. Явились мы и убили его. Еле-еле получилось.

Да, мы это сделали.

Зачем кривляться? Зачем сочинять эти стыдные письма?

Зато европейцы вдруг стали казаться мне вполне симпатичными ребятами.

У нас принято порицать их за лукавую позицию в связи с донбасской герильей, но, стоя теперь с шампанским в руке, я веселился.

Европейцы вели себя с изысканной иронией – а по сути, они просто издевались: «О, это, наверное, возмутительно! – террорист, убийца. Как нехорошо, мы не одобряем… Что, не пускать его? Ну, не знаем. А каким образом? Мы не можем ничего поделать. Он уже приехал. Попробуйте с ним в режиме диалога?»

Европейцы могли сколько угодно носить безупречную личину цивилизованных людей – но они знали толк в убийствах, они знали толк в фарисействе, они знают толк в дипломатии. Они могут подыграть истерике – покачиванием европейской головы. Но ждать, что они впадут в истерику тоже?

Ко мне подошёл организатор конференции – солидный джентльмен: седая грива, шарфик, крепкое рукопожатие; сказал, что рад приветствовать меня, ещё какие-то подобающие случаю слова, и выверенным движением руки чокнулся со мною.

Тот, что отвечал за безопасность и по-прежнему стоял рядом, с улыбкой сообщил организатору о заявлении посла и письме ПЕН-клуба.

– Оу, – сказал организатор конференции. – Я знаю, знаю, – добавил он, и сделал совершенно безупречный жест рукой: всего один полувзмах аристократическими пальцами.

Попробую перевести этот блистательный минималистский жест, заранее понимая безуспешность попытки, – и тем не менее, вот перевод: «Пожалуй, мы не станем обсуждать этот несколько комичный, хоть и