Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

между непогребёнными несвятыми мощами Ильича и мучеником Николаем Романовым ещё имел значение для Кубани и для меня, но для людей лет на двадцать моложе (а таковых в бате было большинство) – уже нет. Для них они оба умерли.

Ленина, впрочем, всё-таки могли повесить на кухне, а Николая – ну, едва ли. Ленин нёс раздражающее нашего несчастного неприятеля начало – какой-то части бойцов он точно казался уместным, а другим – не мешал.

Под суровым прищуром Ильича мы отведали сначала щец, потом макарон с тушёнкой, следом чаю; даже пирог какой-то был: видимо, вчера отмечали чью-то днюху, и осталось.

Такой, из трёх блюд поздний завтрак – почти уже обед, да на летнем свежем воздухе, на ярком донецком солнышке, – неизбежно напоминал советские картины про запылённых улыбчивых комбайнёров, усаживающихся за спонтанным столиком; красный, железный, горячий бок комбайна виден в углу картины; доставила обед – полная сил, красивая колхозница в сарафане.

У комбайнёров – огромные, рабочие, со въевшейся злаковой пылью, красивые руки.

У бойцов, постоянно торчавших на передовой, руки были схожие – только почерней.

Пока ели – подъехал Араб; я знал, зачем. У нас с ним было одно запланированное дельце.

Он был отлично собран. Даже приезжая к передку на час, Араб собирал походный рюкзак на неделю; был научен горьким опытом штурма Дебальцево: тогда его роту сняли на три часа – а вернулись назад через две недели, ошалевшие не столько от обстрелов и нервотрёпки, сколько от дичайшего, многодневного холода и голода.

Араб перекинул рюкзак из своей машины в мою.

– Выдвигаемся? – спросил.

– Ага.

Подкатили поближе к передку, оставив «круизёр» метров за триста до окопов, за деревьями, – а дальше уже пешком; другой, не так как в первый раз, тропкой – не через поле наискосок, а куда безопасней, вдоль посадки; получалось подольше, но и поспокойней; только на подходе к самым окопам, метров в двадцать длиной, была открытая зона – её, согнувшись, перебегали.

Иногда с той стороны запускали пулемётную очередь – но никого это всё равно не могло заставить ползать. Понятно было, что хождения продолжатся до разу, – но мало ли кому что понятно.

Мы спрыгнули в окопы, и Араб сразу, натянув мрачную, обычную в его случае, личину, – чтоб не лезли с дурацкими вопросами, на которые начштабу приходится отвечать ежеминутно, – пошёл по всей линии, придирчиво выглядывая что-то ему, и совсем немного мне, понятное и необходимое, и на «Здравия желаю!» либо не отвечая совсем, либо отвечая носовым: «Угу».

– Что-то случилось? – спросил меня кто-то из бойцов. Двум командирам сразу на передке просто так делать было нечего – даже ротный, и тот обычно сидел в деревне со взводом смены: на позициях хватало другого взвода, его командира и двух командиров отделений.

(В отдельном месте, за позициями, стояла «миномётка» – миномётный взвод, с нарисованными специально для них задачами; я как раз на днях прикупил им по дешёвке 120-й миномёт: грозное оружие; запрещённое, к тому же, отвратительно соблюдаемыми международными соглашениями.)

– Да не, всё нормально, – ответил я, улыбаясь; не то чтоб мне не поверили, но, скорей, хотели, чтоб я обманул: в бате привыкли, что я крышую всякие дурные забавы, и каждое третье моё внезапное появление на передке – если я не живу тут неделю – нет-нет, да оборачивается чем-то шумным и задорным.

Я прошёлся взад-назад до самого конца линии; странным образом не встретил Араба – куда ж он подевался? – и вернулся обратно к тому то ли аппендиксу, то ли хвосту, нарытому метра в полтора на подходе к окопам.

Наверху, свесив ноги в окоп, сидел взводный и курил. Каска лежала рядом.

Он, видимо, хотел пойти рядом с Арабом, докладывая по пути, – но тот его услал: сам посмотрю.

Теперь взводный демонстрировал равнодушие: мол, всё у меня в порядке, я даже не волнуюсь.

Я спросил у него, чего не хватает на позициях, он ответил, что критических проблем нет.

Я тоже закурил.

Припекало. Было хорошо.

Свистнуло над головами. Выстрел был с той стороны, одиночный.

Я посмотрел на взводного.

– Тут низина, – пояснил он, – сколько ни стреляй, всё равно проходит на метр-полтора над головой.

– А ты подпрыгни, – говорю. – Может, поймаешь.

Все, включая взводного, в меру посмеялись. Впрочем, кажется, он меня по каким-то своим причинам недолюбливал.

(Такое бывает: идёшь, допустим, по коридору располаги, – кто-то сидит в коридоре, копошится в мобильном; «Здравия желаю!» – на ходу скажешь, – а то иные обижаются: командир идёт, ни с кем не здоровается, людей за людей не считает; но в этот раз сидящий боец или офицер, не поднимая головы, кивнёт, – в ответ: «Встать! – крикнешь. – Ответить по форме! Позывной?» – и уже вниз по лестнице, потому что некогда, спускаешься, пока он вскочил и что-то там отвечает…

Потом забудешь про это – а у человека на всю жизнь обида; три жизни пройдёт – а он тебя не простил.

Жизнь – такая.)

Ещё свистнуло.

Близость к смерти делает многие вещи предсказуемыми и понятными, отучает пугаться по мелочам; а то, что сюда может упасть миномётный снаряд или ВОГ, – это уж как Бог пошлёт.

Взводный забычковал сигарету и спрыгнул в окоп, левой рукой, не глядя, подхватив каску и ловко надев уже на ходу.

Через несколько минут затеялась перестрелка: отсюда, с «Утёса», будто ленясь, дали несколько пулемётных очередей, те, словно нехотя, ответили.

Минуты три поглазев на работу, я прошёл в блиндаж, и слушал звуки перестрелки, попивая из кружки тут же заготовленный дежурной медсестрой чаёк, с ей же предложенным леденцом вприкуску, и привычно раздумывая: вот у нас двести метров передка – всего-то, – сидим на своей грядке, копошимся тут, – в то время как вся линия передовой – за сто с лишним километров, и почти везде окопались какие-то мужики, и запускают друг в друга разной величины железные штуки, летящие туда-сюда на огромной скорости.

Если долго, как в детстве, думать о каких-то совершенно банальных, обыденных, ежедневных вещах – то однажды представление о них становится одновременно и прозрачным, и каким-то словно удушливым, – и возникает ощущение, что вот-вот ты поймёшь что-то ужасно важное.

Перестрелка всё никак не разгоралась на горячие обороты, будто не хватало задора.

В прошлый раз наш борзый неприятель подполз ночью почти к самым окопам, накидал гранат; не добрасывали, правда, но всё равно было очень обидно: как будто не гранаты летели, а помойной водой плеснули в самые ноги.

И пропали, как и не было.

Показали, что они тут почти хозяева.

Мы б к ним не полезли – здесь тоже было фигово с картой минных полей, поэтому любые затеи в лоб окончились бы для нас дурно.

Но на то я и купил 120-й, чтоб иметь возможность ответить: раз вы так – мы вот так.

Слева и справа у нас были корпусные соседи, с разных бригад,