Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

Это я, сынок, сделал.

Зачем ты объел ему всё лицо, папа? Кто его теперь узнает?..

Вскроется и другое; я хотел бы дожить – просто из любопытства: обязательно найдутся те люди, которые приезжали убивать меня, но не убили – по крайней мере, вовремя. Отыщутся эти приказы – где есть моя фамилия, моё имя, моё отчество. Я хотел бы посидеть за кружкой пива с этими парнями, которые меня высматривали, искали, нашли, потом снова потеряли. А так ждали встречи.

Мы не выпьем ни глотка этого пива – ни я, ни они. Никакой трагики не будет в этой встрече – просто не выпьем. Невкусно.

Это почти как разговаривать со своим патологоанатомом. «К чему ты хотел разрезать меня, человече?» – «А ты не знаешь?»

Единственное, что я хочу сказать: в тот раз под Сосновкой ракеты запускали не мы.

Это было не наше РЗСО.

Мне зря звонили и орали на меня.

Я знал, что меня не посадят, потому что в тот раз был не я.

Да и если б я – тоже не посадили бы.

Но не я, не я.

Кажется, я спутал, смешал воедино какие-то события: провёл в Донецке четыре зимы, три лета, – поневоле смешаешь. Отчего помню времена года? – просто у меня день рождения летом, и три дня рождения подряд я встречал там.

Три лета сплываются в одно.

В каком-то смысле, оно и было одно.

Кому нужно, попробуйте разложить кубики заново, я соглашусь и с вашим представлением, – но сам не буду пересказывать ещё раз.

Однажды я уже говорил, что правда – это как запомнилось.

Правда: как спето.

Иногда бывает так: историк всё разложит по датам, по этапам, вычленит, зафиксирует, классифицирует, мумифицирует.

Потом мимо плывёт лодка, в лодке сидят люди, поют песню, – слушаешь песню и понимаешь: всё было, как в песне.

Но это – если песню сложили. И если она прижилась, если поётся.

Про донецкую герилью ещё не знаем, как приживётся, – у нас нет возможности забежать вперёд, чтоб оглянуться и оттуда крикнуть: есть! помнят! поют!

Из той точки, где мы находимся сейчас, оглянешься – и снова видишь: князь Игорь закусывает губу, чтоб не закричать, а Ярославна – кричит себе со стены; город Козельск держит оборону, пока не выгорает весь, до последней потной пряди на детском виске; Марфа Посадница и слезу не проронила – взывает к людям: «Очнитеся!»; авантюрист Ванька Болотников собирает разбойничков, улыбается, глаз вот только щиплет, что-то в глаз попало – может, выколют его, тогда пройдёт; казак Некрасов, борода лопатой, уводит донских казачков за пределы звероватой Московии, чтоб выстроить на многие века старообрядческую общину; Емелька Пугачёв показывает сотоварищам царские знаки на теле – на самом деле обычные родимые пятна; крестьянин Герасим Курин, собрав шесть тысяч с вилами и косами, режет, косит и колет европейского неприятеля; барон Унгерн подозревает заговор, обдумывает казнь заговорщиков.

Даже лица можно различить за сто, за триста, за пятьсот лет.

Но кто воевал только что в Абхазии? – чуть ли не позавчера была война, а я ни одного имени не помню, лицо покажут – не узнаю! Кто, кого и с кем мирил в Таджикистане? Там такая резня была! Кто встал за свободу Приднестровья, – да и где она теперь, эта свобода, какова на вкус? А даже и Чечня: генерал «Т», генерал «К», – они живы, мертвы? – песня осталась о них? Нет? А вроде была. Или не было? Дети в них, в этих генералов, играли, помню, во дворах. Больше не играют? Да и есть ли те дети?

Далёкое прошлое населено исполинами. Ближайшее прошлое искрошили на винегрет: ковыряешься вилкой, раздумываешь: пробовать, нет? – о, бровь чью-то нашёл; мочку уха. Закажите себе три порции винегрета – соберите лицо.

Дата, которую называл мне Захарченко, – с обрушением ряда высотных, жизненно важных конструкций на территории нашего несчастного неприятеля, – прошла. Ничего не случилось. Падение града Киева отменилось.

Исподволь подступило тихое, чуть тошное ощущение, что чаемого три предыдущих года подряд – не будет. Не состоится никакого наступления, нет его в Господнем распорядке на ближайший год, а, возможно, и на очередное смурное десятилетие.

Это знание томило.

Я стал чувствовать, что из меня сосут жизнь. Стал чувствовать, что я – Аральское море. Может, мёртвые присосались?

Я разлюбил алкоголь, разлюбил никотин. Закуришь сигарету и смотришь на неё: а в чём прикол? Рюмку принесут – нервически, как вздорный ребёнок, толкаешь столик коленом: жидкость качается – хоп, выплеснулся язычок на скатерть. Всё развлечение дураку.

Как и прежде, у меня никогда не было плохого настроения. Дело в том, что теперь у меня чаще всего не было никакого настроения вообще.

Местные новости уже не были способны взбодрить меня как раньше.

В «Пушкине» обнаружили взрывчатку – в туалете. Несколько килограмм тротила. Взрыв был бы такой, что вся кухня разлетелась бы по кварталу. «Бабка, к нам на балкон заливное прилетело в тарелке. И майорский погон».

Тротил – в любимом ресторане всей донецкой верхушки! Где личка на личке катается, личкой погоняет. Ресторан – напротив резиденции Главы!

Узнал – пожал плечами.

Стали встречаться в дальнем помещении фойе центральной донецкой гостиницы.

Казак там постоянно сидел, с вечной чашкой кофе. Он их штук тридцать в день выпивал. Приносили бы сразу в трёхлитровой банке.

День этот запомнил: я и ехал не туда, а куда-то мимо, но что-то завернул, спросил у портье: «Там?» – «Да, – говорит, – там сидят».

За столиком обменивались новостями Ташкент и Казак.

Тротил, оказывается, был сразу в трёх ресторанах. Это ж надо с местными в связке работать. Это ж какой размах. Это ж сколько тут диверсантов. Каждый день мимо них проезжаешь наверняка.

На меня напал стих.

– Это всё ерунда, – говорю, – а как мы Главу спасать будем?

Казак вскинулся в своей манере, поднял умную бровь: продолжай, мол.

– Все здесь, – продолжил, как заказывали, – ждут, что однажды придёт Россия. Россия придёт – и будет порядок, мир. Но Россия так не приходит. Её ждут в одном виде – а приходит она в другом, иначе. Она приходит как асфальтоукладчик. Она приходит как мясорубка. Она жрёт всё и даже костями не плюётся: выдаёт чистый фарш.

– Красиво, – сказал Казак. – И тем не менее.

– Тем не менее вот что. Однажды сюда зайдёт Москва. Ты видел, что они делают с российскими губернаторами? Они рубят им яйца, и собирают в общее ведро. Потом приходит уборщица и содержимое ведра выплёскивает на задний двор собакам. Это ладно, ни о ком из них не печалюсь. Но есть цель: из Донецкой народной республики – сделать обычный российский регион. Мы их три года просили: дайте нам строить то, чего в России ещё нет, уже нет, и точно – не будет. Дайте, разве вам жалко? У вас есть восемьдесят восемь