Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

– Стоп, – сказал Захарченко, сделав мимическое движение лицом – будто прокололо в груди. – Знаешь что, Захар. Попроси его о встрече: чтоб он меня принял. Только так может что-то получиться.

Задумчивый, я вышел на улицу – во внутренний дворик «Алтая»; оказывается, и Ташкент подъехал – Глава его вызвал; ага, я знаю, что они сейчас будут обсуждать.

Машин было как на свадьбе: и моя стояла, и Казака, и Ташкента, и несколько машин Главы.

При моём появлении личка тут же разошлась, а то, было видно, вместе что-то перетирали.

По дороге домой, в машине, заметил: бойцы еле сдерживают улыбки. Но у меня вид был озадаченный, поэтому они понемногу утихли, а я не спросил, в чём дело.

Злой потом, блистая волоокими восточными глазами, поведал, как было.

Личка Ташкента, кажется, затеяла разговор, как кому живётся в личной охране. Что за обеспечение, есть ли доплаты, остаётся ли время на сон; всё такое.

Спросили у Тайсона – и тот спокойно, чуть устало, своим, богатым на пацанские модуляции, чуть распевным, на украинский манер, голосом поведал:

– А мы отлично живём. Я вообще как сыр в масле.

Да, мы видели, вы и обедаете с ним. – Ну, это мы скромно, чтоб вас не смущать. Ты ещё не видел, как мы обедаем. Мы для этого в Ростов на неделю выезжаем. И там обедаем. Официанты в обморок падают от перегрузок. – Можно представить. А чего у вас ещё? – Питание, сигареты, витамины за счёт Захара; отпуск (только санаторий): тоже за счёт Захара. Доплаты. – Доплаты? – Да, вот такие. – Такие?! – Да, а что? У вас не такие? – Нет. Форма, оружие? – Ну, ты сам видишь. У каждого по три ствола, УЗИ, «коротыши», ножи, всё в пожизненное пользование. Захар всем купил. По три комплекта формы: летней, зимней, «гражданку»: тоже всё Захаром закупается. Вплоть до смокингов. – А «гражданку» зачем? – Как зачем? Для выезда за границу. – А у вас гражданство какое? – Гражданство обычное, украинское, и донецкое, само собой, но и российское Захар тоже всем сделал. Иностранные паспорта, конечно. Шенген на три года. Всё есть. – Блин, ну так не бывает. За что такой фарт?

И тут Тайсон, не меняясь в лице:

– Да я просто сын Захара.

Вся личка – и Главы, и Ташкента, и Казака – разом вперились в него, хотя и так вроде смотрели.

Тайсон был, говорю, явным монголоидом, хотя и причислял себя к украинской нации.

Во мне с ним, сколько ни разглядывай, никто и никогда не нашёл бы ни одной общей черты.

Тайсон даже в лице не изменился, хотя Злой закусил губу, чтоб не взорваться, а Граф отвернулся и только подрагивал могучими плечами.

– Да. Я внебрачный сын Захара, – подтвердил Тайсон спокойно. – Поэтому такое доверие. И всей личке досталось с нашего родства. Я договорился с отцом.

Все покивали головами без тени сомнения – в словах Тайсона, при такой подаче, сомневаться было невозможно.

Тогда ясно, – сказали. Тогда чего хвалиться, – добавили, подумав. Сын всё-таки. Хотя всё равно приятно. Завтраки. Обеды. Шенген. Вот бы хоть раз за границу.

(Тайсон никогда не был в России. Даже в Киеве не был. Он всю свою яркую жизнь провёл на окраине Луганска, а также в луганской тюрьме.)

Тут как раз я вышел. Я ещё думаю: чего они на меня смотрят так.

Но было не до того.

…Подъехали к нашему съёмному домику, у самых ворот – снова личка Главы, но уже другая. Собачка с ними, овчарка. Сапёры со своими многочисленными сапёрными приспособлениями.

Снимают закладку. Соседский мужик то ли свой мусор выносил, то ли со всей улицы мешки собирал – обнаружил, в общем, нечто подозрительное.

Я должен был взорваться, вместе с неизвестно где нажитым ордынским сыном, и двумя другими сиротами заодно, но – спасибо соседу.

Хотел его найти на следующее утро, сказать спасибо, но некогда было – отмахнулся сам от себя: в другой раз.

До сих пор не знаю, как зовут.

Вообще закладки на нашей улице, по дороге к ближайшему мосту, за мостом, – снимали не раз (я поначалу считал, потом – забил).

Но все они были как бы «общие», и предназначались, во-первых, Захарченко (мы же, напомню, соседствовали), а только во-вторых – мне. А эта – личная была, подарочная, задуманная исключительно для меня.

Спать легли как ни в чём не бывало: ну а чего, молитву хором читать?

Поздравил бойцов с очередным днём рождения, и всё.

Утром проснулся, потянулся, – при виде объявившихся из-под одеяла ног сразу вспомнил разнообразные вчерашние события; думаю: хорошо ведь – ноги, и такие красивые, какие же замечательно красивые у меня ноги, – а могло бы не быть их; и это самое малое, чего не досчитался бы.

В общем, решил: вернусь на передок, там залипну. На Сосновке, пожалуй, безопасней.

Помню случай с одним ополченским полевым командиром – позывной ещё такой забавный у него был, Генацвале.

Ещё в ту зиму, когда наш молодой батальон получал первые свои нехитрые задачи, – утром я заехал в авторемонтную мастерскую. Работники смотрели мою машину, хозяин заполнял мой талон, сидя за столом – напротив меня, в другом конце комнаты.

Зашёл военный – тоже, как и я, без знаков различия. Вид у него был – как у сильного человека, только что получившего жуткое известие: замес расхристанного отчаяния, боли, но тут же в глазах и походке явленное осознание случившейся беды, которую не поправить: придётся принять, жить.

Военный подошёл к хозяину автомастерской, они, видимо, были знакомы. Хозяин встал, и они шёпотом, совершенно не слышным мне, обменялись несколькими фразами.

Военный обернулся ко мне. Я его не знал, и он меня тоже. Но он обратился на «ты», сказав: «Знаешь?».

Нет никакой возможности объяснить, откуда я сразу понял, что случилось. И я ответил: знаю.

Убили этого чудесного парня, любимца женщин, любителя «травки», прирождённого воина, танкиста, нёсшего в себе, помимо русской, ещё и какую-то кавказскую кровь – об истоках которой, впрочем, он забыл напрочь.

Кажется, что, разглядывая старинные грузинские литографии, однажды неизбежно найдёшь его лицо: князя, победителя, святого, мученика.

…и эти ещё его невыносимо тоскливые, всегда грустящие глаза, как будто из выхлопной трубы идёт дым – и он щурится от накипающей слезы.

Он только что, неделю назад, разгребал очередное обострение, получил очередную – восемнадцатую! – контузию, а с передка его вывозил Батя – сам, на своей машине.

Если б остался на передке – в тот раз выжил бы. Но предпочёл жить на располаге.

(Квартиры снимать тоже не хотел: уже была информация, что его заказали, – и он догадывался, что в городской зоне никакая охрана его не спасёт. Можно было б снять отдельный дом – его проще охранять, – но даже у