Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

– Пе-ре-дай… прив-вет… Захарченко! – и мы оба засмеялись.

И только самый последний из подошедших ко мне – отлично одетый мужчина моего возраста, – спокойно дождавшись своей очереди, сообщил с мягким, южно-русским выговором:

– Я хочу сказать тебе только, что ты подонок и мразь.

– Ой, ну прекрасно, – сказал я. – Что-то ещё?

– Нет, просто подонок и мразь.

– Отлично. Если вы хотите продолжить разговор, то, думаю, это разумней сделать где-нибудь под Донецком, правда? Даже могу уточнить место.

– Подонок и мразь, – повторил он, как бы не слыша.

– Да-да, я понял, – ответил я.

За ужином меня посадили к директору, к его жене, к их сыну.

Мы немного поговорили с директором о том о сём.

Таисию, жену директора, я мысленно переименовал в Таю, чтоб покороче.

Смотреть на неё, тем более в присутствии мужа, было бы странно, поэтому я безболезненно для всех разглядывал их сына – к счастью, он был похож куда более на мать, чем на отца: изящные черты лица, маленькая ямочка на остром подбородке, маленькие ноздри, разрез глаз, что-то неуловимо очаровательное в облике и повадках, – всё было материнское; от отца – только слишком белая, не подчиняющаяся никакому солнцу, кожа.

Только у сына – тугая и белая, а у отца – цвета разваренного картофеля.

Мать несколько раз поймала мой взгляд, обращённый на её сына, улыбнулась, потом чуть нахмурилась, но, кажется, так и не догадалась, что именно в нём меня заинтересовало.

Мальчик, к тому же, в отличие от матери, не чувствовал взгляд, и был озабочен лишь перепиской в своём мобильном.

Отец ему сделал несколько замечаний, тот столько же раз ответил неопределённым мычанием, как бы обещая убрать телефон. В конце концов мобильный забрала мать – не меняясь при этом в лице: то есть, улыбаясь. Но когда уже убирала телефон в сумочку, несколько раз, еле заметно, мягко прикусила себе губы, – как будто вспомнила что-то важное.

Помимо директорской семьи, за нашим большим столом расположились ещё три или четыре человека, – но все они были иностранцами, что – я обрадовался заранее – избавит меня от необходимости поддерживать разговор с ними: я спокойно смогу жевать, кивать и улыбаться.

Я сообщил Таисии, что не знаю никаких иностранных языков, – она улыбнулась в том смысле, что «…ничего, бывает», хотя сама – как я заметил ещё на улице – легко говорила минимум на двух европейских.

Она тут же взялась подряд переводить мне всё, что обсуждали сидевшие за столом, – в чём я, вообще говоря, совершенно не нуждался, – но тут же, впрочем, понял, зачем она это делает: перевод давал ей возможность легально, при муже, разговаривать со мной – смотреть глаза в глаза, – чтоб я мог видеть её рот, её губы и её язык.

Муж сидел как ни в чём не бывало – большой, грузный, снисходительный, стареющий, с белыми, покрытыми пигментными пятнами, снулыми руками; хотя с приборами на столе управлялся он на удивление хорошо.

Я-то привычно в них путался, и видел, что жена директора это замечает.

«…твой сынок тоже путает приборы», – подумал я, и посмотрел ей в глаза без всякого смысла, но чуть дольше, чем нужно.

На этот раз она не улыбнулась, некоторое время выдерживала взгляд, потом дважды сморгнула, словно что-то попало на ресницы, и, опустив глаза, некоторое время разглядывала край своей тарелки.

К директору подошёл тот человек, что отвечал за охрану, и, взмахом рук извинившись перед сидящими за столом, начал что-то шептать ему на ухо. Тот кивал, а потом, сказав: «Извините, я на секунду», поднялся и отошёл – по-моему, совсем недалеко; я не смотрел.

Его жена тут же, отложив вилку и нож, снова подняла на меня глаза.

Взгляд её был строг и прям.

Я смотрел в ответ, не откладывая вилку, но, напротив, держа её почти вертикально; чуть потряхивал ей, будто внутри у меня играла мелодия, и я отстукивал по воздуху такт.

Её сын сидел рядом и размеренно жевал. Кажется, он продолжал ту переписку, которой его лишили, в голове.

Иностранцы говорили о чём-то своём, причём достаточно громко, но у меня было ощущение, что они где-то на другом берегу.

Она не выдержала взгляд и опять отвела глаза в сторону. Словно не зная, чем занять руки, взяла себя за конец кудрявой пряди, чуть натянула её, спрямив, и через секунду отпустила. Прядь снова закудрявилась. Снова взяла, натянула, но уже не отпустила, а намотала на палец.

– Что-то невозможное происходит, – сказал я.

– Я чувствую то же самое, – ответила она быстро.

– О чём ты? – бодро переспросил муж, явившись всем своим крупным телом откуда-то из полутьмы, гомона и стука тарелок.

Кажется, он слышал только её фразу.

– Захар досадовал, что европейцам сложно понять донецкие реалии, но что-то меняется, – пояснила она.

Речь её была быстра.

«Интересно, кто быстрей говорит, – подумал я отстранённо, – Томич или она? Существуют ли приборы для измерения скорости речи? Создания психологических портретов на основе этой информации…»

Директор согласился с тем, чего я не говорил; и мы немного обсудили это. К поднятой теме подключили и других сидящих за столом; они, как водится в среде воспитанных европейцев, высказались в целом согласно, но без малейшей определённости: «…это всё ужасно, хотелось бы, чтоб происходящее поскорее завершилось», – ну, ещё бы, пусть всегда будет солнце.

– Вы ведь сегодня уезжаете? – спросил директор под десерт.

– Не просто сегодня, а вот сейчас – допью кофе, и буду искать такси.

– И в Донецк сразу? – удивился директор; или сделал вид, что удивился.

– Ну а куда. В Москву, за руль, я оставил там свою машину, и в Донецк. Двенадцать часов – и на месте.

– Даже так. Не утомляет вас такая скорость передвижения?

– Не знаю. Пока нет. Не знаю. На самом деле, это отличный способ отдохнуть: за рулём.

– И я тоже хочу отдохнуть, – вдруг вступила жена. – Я отвезу Захара в аэропорт? А Егора ты заберёшь.

Стараясь не смотреть на мужа, я перевёл взгляд на сына, который включился только при известии о материнском отъезде: «Мам, а телефон? Отдашь мне телефон?»

Наверное, он работал от телефона.

Это была его первая полная фраза за весь вечер.

– Да, – беззаботно ответил муж. – Пойдёмте покурим на дорожку, и… Быть может, вы ещё хотите дижестив, Захар? Нет?.. Мы приглашаем вас в гости, – продолжал он по дороге и уже на улице. – Понимаем вашу – тут даже слово «занятость» не подходит – вашу жизнь, – но вдруг вы соберётесь отдохнуть? Мы найдём возможность разместить даже детей и супругу, если вы их привезёте. И сами выспитесь хотя бы.

Он был отличный мужик, наверное.

После разговора на тему отдыха и возможного семейного приезда, тональность нашего общения с ней сразу и, пожалуй, благополучно изменилась, – странно было бы ехать в таком же наэлектризованном, почти фосфоресцирующем напряжении