Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

своих предупредим, не накроют, напротив, всё покажут. Араб к ним подъехал, ему: вон, вдоль балки, даже блиндажи старые остались; валяйте, обживайтесь, там не заминировано.

– И можно доехать?

– А чего нет. Конечно.

Араб и поехал – на своей, красивой, красной масти.

По нему как начал херачить наш несчастный неприятель – не попал разве что от удивления. Взбивая пыльные облака, Араб развернулся – и назад.

– Спасибо, – говорит, – за совет, – тем, кто ему совет дал.

Те:

– Да, нехорошо получилось. Но мы тебя, между прочим, прикрывали. Знаешь, как прикрывали – ой, как.

Бойцы наши заходили туда уже вечерком, тайком, шепотком, ползком.

Мы с Томичом поехали на другой участок, мне Араб успел отзвониться: так, мол, и так, еле колёса унёс, ты тоже поаккуратнее.

Я благоразумно оставил машину, дошли пешочком – из посадки посмотрели на предоставленное нам место: а что, интересно – на самом острие, едва не нос к носу с той стороной. Камнем не добросишь, но если из рогатки – то вполне.

Спустя полчаса на вверенные позиции отправились наши, в количестве половины отделения – обживаться.

Пойти, думаю, что ли, переночевать на природе напоследок. Лето, воздух, приволье.

Потянулся руками к солнцу, похрустел костями, сплюнул, и побрёл обратно к своему «круизёру». Там у меня открытая, уполовиненная бутылка коньяка стояла – прямо в подстаканнике между водительским и пассажирским сиденьем; нагрелась уже на жаре; я из неё с неприязнью отхлёбывал.

На следующее утро бойцы с этого участка докладывают: ночью к ним в окоп самую малость не доползли солдаты нашего несчастного неприятеля, – их разведка, как оборзевшие кроты, чувствовали пространство своим, нарезали круги, принюхивались, – видимо, днём выпасли наши передвижения.

Чтоб не палить себя раньше времени, бойцы стрелять в ночных гостей не стали.

Ещё приползут.

* * *

Сказал хозяйке, что жить больше не буду, и оставил свой гостевой домик – без сожаления, не оглянувшись.

Собачка так и лаяла вослед, тварь.

Перебрался на «Прагу», перевёз туда свои вещи, свалил кое-как: «Калаш», пять пистолетов, два бронежилета, саблю (Батя подарил), клинок (Ташкент подарил), РПГ-9 (Казак подарил), несколько книг (ни одной не прочёл за три года, вообще читать разучился), форму на все времена года.

Поехал отобедать с личкой, вернулся обратно – всё развешано на стенах: пистолеты, сабля, клинок; полы пропылесосили, все вещи в шкафу на вешалках, на кровати – мягкая игрушка развалилась, на зеркале тоже – обезьянка, но повешенная, за шею.

На груди у обезьянки записка: «Захар, мы знаем, ты хочешь нас оставить. Не уезжай».

Это Араб позабавился. Он жил в соседней комнате.

Что я мог сделать в ответ?

Мы сели у него, – пили, господи прости, воду, – и я что-то разглагольствовал про то, что события начали убыстряться – но перед нами не то ускорение, которого я ждал: когда-то я заезжал сюда, чтоб праздновать следующий день рождения в Славянске, – а я справляю дни рождения на одной и той же линии соприкосновения, просто в разных местах.

Будет всё то же самое, из месяца в месяц. Перестрелки, травмы, похороны, закупки оружия и б/к, перепалки, новые инвалиды, бомбёжки, похороны, и ещё тысяч пятнадцать сигарет и литров семьсот коньяка. Однажды вернусь домой – у меня усатые сыновья, дочери беременные и каждая далеко не первым ребёнком. Внуки ползают.

Араб слушал, молчал. Ему некуда было уезжать. А то бы он тоже уехал.

Зашёл Томич: Араб нашептал ему, что я уезжаю по делам, а возвращаться не очень хочу.

Томич один из нас в Россию не хотел совсем: у него больше ничего не было там. В России он был никто, а здесь стал комбат.

Томич попросил:

– Только не увольняйся. Без тебя нас свои же сожрут – все те, кто не могут простить тебе дружбу с Батей.

– Скажу, что уволюсь. Объявлю на людях. Проверю, что будет. А сам уйду в отпуск. На месяц-полтора. Потом явлюсь обратно. Объявлю, что пошутил.

Договорились на этом.

(До сих пор я в армии ДНР должен числиться: могу приехать за своей зарплатой, напишу объяснительную, почему отсутствовал многие месяцы: «…задумался о сущем, был раздавлен осознанным».)

В последнюю ночь ворочался; открыл окно, сел в кресло, выкурил три сигареты, опять лёг, еле заснул.

Сон приснился: режиссируют почему-то сразу Эмир и Никита Сергеич, оба с усами, оба жестикулируют, а я посередине – кого-то играю, но кого – не знаю, и не стыжусь этого. Хлопаю глазами, перетаптываюсь, делаю лицо.

И Батя тут же. Батя улыбается. Батя улыбается светлей всех.

Потом все куда-то разом делись, погасли операторские огни, случилось естественное затемнение, а я оказался (верней, остался – потому что там всё и происходило) на вокзале.

В руках у меня – книга записанных в рай. Она без названия, но, как во сне бывает, я откуда-то знаю, что это такое.

Ищу там себя, тороплюсь, вожу пальцем по бумаге.

Длиннейший перечень фамилий на нужную мне букву – стада мелким шрифтом набранных людей: ФИО – полужирным, а дальше какие-то дурацкие сокращения, ни одного слова целиком. А меня нет. Может, опечатались?

Волнами подступает сильнейшее волнение, руки начинают дрожать.

Побежал с этой книжкой к окошечку – к билетной кассе – пытаюсь засунуть книгу: вот взгляните, там ошибка, я отсутствую.

– И что? – спрашивает женщина за стеклом.

– Если меня там нет, то где я? Сами посудите! – И всё пытаюсь книжку засунуть. – Да что же у вас такое окошко маленькое! Давайте я к стеклу книгу прижму! – раскрываю на нужной букве (у меня какая-то сумка в руке, и ещё паспорт вроде бы, и водительские права, и корочки советника, и удостоверение заместителя командира батальона спецназа, всё мешает, неудобно, что-то валится на пол, под ноги, но неважно, сейчас книга важнее всего). – Вот, видите? – говорю. – Нет меня на этой странице! Смотрите, – перелистываю; чёрт, так неудобно листать, опять прижимаю книгу к стеклу, сам прилипаю лбом сверху, – видите? Читайте, читайте! Меня там тоже нет!

– И что? – спрашивает женщина за стеклом.

– Вы же должны разыскать. Иначе как я поеду? Меня даже не посадят на поезд. Быть может, я прошёл под псевдонимом? Или есть какая-то отдельная книга, где, не знаю, по званиям, должностям люди собраны. Должна быть такая книга, правильно?

– Такой книги нет. Проходите. Видите, очередь. У людей тоже вопросы.

– Что значит «Проходите!», что значит «вопросы»? А это не вопрос? Хотите, я другие страницы покажу? Как не хотите, вот, смотрите. Чёрт, неудобно же, говорю, листать и вам показывать. Может, вам плохо видно из-за стекла? Давайте я вам по листку буду отрывать и засовывать.

Выдираю с хрустом листок с перечнем на свою букву – бумага тонкая, сэкономили; могли бы, в конце концов, на плотной бумаге такую книгу отпечатать, с портретами; а то вдруг полные однофамильцы, таких, между прочим, полно, – и туда ей, в окошко, листок, вдвое сложив, просовываю.

Она пытается