Мария - Мария Панфиловна Сосновских

Его я уже не увидела, но дальние и ближние окрестности были как на ладони. Вон на плоту баба полощет бельё. Вон в Максимовой ограде – зловредина Феклуха с тазом, полным выстиранных пелёнок. Увидав меня на крыше, заорала во всё горло: «Манька-гада, коза безрогая, кикимора долговязая! Штоб тебе упасть оттуда да шею свернуть!»

Я обозлилась, огляделась, чем бы сверху швырнуть в Феклуху, но ничего под рукой не было…

На Феклуху-то у меня – старые детские обиды. Ну невзлюбила она меня почему-то. Как я поняла много позже, такое часто бывает между разновозрастными девчонками. Но ведь даже и мать её, Афанасия Михайловна, как-то мне прямо в глаза сказала: «И куда ты всё растёшь да растёшь, Маньша? Ты ведь скоро выше вон тех берёз станешь. А девке-то некрасиво быть такой долгой!»

А ещё запомнился один случай: тётка Афанасия искала своих куриц, забежавших в нашу ограду. Я ей стала помогать, старательно звала «цып-цып-цып» (у меня выговаривалось – «шып-шып-шып»), и тётка меня так «отблагодарила»:

– И до каких пор у тебя язык-то такой худой будет? – вот в школу пойдёшь, так ведь там робята тебя засмеют, таку косноязычну. Уж говорила бы ты, как следоват![96]

«Как следоват, – передразнила я про себя тётку, – ну нарочно я, что ли, говорю неправильно?» Я обиделась и ушла в дом, и досыта там наревелась.

Вскоре к нам приехал старший внук бабушки Сусанны, Сергей. Он сказал, что его призывают в армию, отправка через неделю, и пригласил на проводы отца с матерью.

– Ну слава богу, хоть один балбес послужит в армии… Уж там-то никому разбаловаться не дадут, – сказал отец, когда они вернулись с проводов, – а со службы, глядишь, другим человеком выйдет, может, и поумнеет! Жаль только – Санко куда-то запропастился, больше года, говорят, писем от него нет. Даже проводить брата на службу и то не приехал …

Мама всплакнула. В ту осень пришёл из армии старший сын Евареста Фёдор.

– Поди, сейчас уж колобродить-то не станет, – судачили о нём соседи, – куда ему теперь от Ульяны деться? Отец вон какой строгий… Да и зазноба Федькина уже замужем…

И ещё одна новость была в ту осень: районному начальству взбрело на ум построить в Калиновке смолокуренный завод. На хутор привезли большие котлы, кирпич. Мужики принялись смолокурню ладить, а бабы и ребятишки стали собирать берёзовое корьё. Скоро завод заработал: стали гнать смолу и дёготь.

Для смолокуренных печей много дров нужно, и наши ребята всю зиму лесорубничали и попутно корчевали пни. Отец наш хорошо знал смолокурение: ещё в молодости ему приходилось наниматься подручным смолокура. A после лесозаготовок-то в Богословском заводе он любой работе был рад …

– Вот ведь дошло же, слава богу, до ума начальства, – говорил он за ужином, – здесь, прямо здесь, рядом с домом, со своей землёй – производство открыть! Всё равно мы каждую зиму нанимались дрова рубить в казённой даче. А то отрываться от земли, ехать чёрт-те куда на север, за сотни вёрст…

Когда завод задымил, работающим на нём стали давать кое-какие продукты. Даже, как сейчас говорят, спецодежду выдали: для лесорубов – валенки и ватники, для смолокуров – штаны и куртки из молескина или, как в народе называли этот простой, но крепчайший материал, из «чёртовой кожи». Мужики были рады; смеясь друг над другом, примеряли широченные, редко кому подходившие по размеру ватники и штаны.

«Ничё, робята, – из великих штанов, небось, не выпадешь! – балагурил самый маленький ростом мужичонка Федька Калпаса. – Баба моя враз их перекроит-перешьёт, дак даже двое штанов получится – мне да сыну!»

Зелёные глаза

После того как бабушка Сусанна уехала, я очень скучала и что ни день вспоминала её. В нашем роду не было красивых женщин. Бабушка среди всех выделялась наособицу: с раскосыми монгольскими глазами, высокая ростом, худощавая. Под старость она согнулась, стала сутулой, почти горбатой. Век не забуду её руки – худые, жилистые и костистые, зимой всегда потрескавшиеся от ветра и мороза: бабушка круглый год управлялась со скотом или носила воду из колодца, не надевая рукавиц.

Она смолоду даже зимой одевалась очень легко. Рассказывала мне, что могла, надвинув на босу ногу галоши, в одном платье, только накинув платок, выйти на улицу в самый мороз и пробыть там сколько потребуется, а возвращаясь, ещё и принести из поленницы охапку задубевших от холода дров… На здоровье она не жаловалась никогда и на моей памяти ничем не болела. Несмотря на её своеобразную внешность, бабушка мне казалась самой что ни на есть раскрасавицей.

По натуре она была человеком весёлым и неунывающим. Если случались беды или неприятности, она особенно долго не печалилась. Всплакнёт немного, вздохнёт и скажет: «Так, видно, Богу угодно… Уж как он, батюшка, распорядится – так и хорошо!» И снова себе улыбается, шутки да прибаутки сыплет!

Когда мы оставались с ней вдвоём, для меня наступал настоящий праздник. Я изо всех сил старалась помочь ей сделать домашнюю работу – чтобы бабушка поскорее освободилась и стала рассказывать мне про старину, про старые обычаи, приметы и поверья.

Помню, как бабушка таинственно шепнула: «Не надо, Манечка, к колодцу подходить! И заглядывать в него нельзя: ведь там “зелёные глаза” живут!»

Наверно, она хотела меня напугать, но, наоборот, заинтересовала: я часто, держась за верхние бревна сруба, со страхом и любопытством заглядывала в тёмную глубину, но никаких «зелёных глаз» там не было…

Вскоре бабушка застала меня за этим занятием.

– Манечка, ты чё это делаешь? Вить падёшь ненароком в колодец!

– Да я, баушка, всё гляжу – где зелёные глаза, про которые ты говорила, а их никак не видно…

– Девонька, дак я ведь пошутила, я нарочно тебе сказала! Смотри, падёшь вниз, а обратно из колодца ни за што не вылезти… Вот и утонешь, не дай бог!

У меня сразу пропал интерес к страшным «зелёным глазам».

Она поведала мне и про домового (у нас его называли «дедушко-суседушко»), очень доброго старичка; и про лешака – лешего, который охраняет лес со всем зверьём и птицами. Лешак тоже не злой, а очень даже весёлый шутник, но таков он только для доброго человека, а злого он может завести в неведомую чащу, да там и оставить – ищи дорогу сам.

– Лешак-от, он – к кому как: злого завсегда накажет, а доброго – ни-ни, только пошутит да малость попужат, – говорила бабушка, –