Мария - Мария Панфиловна Сосновских

также неспешно, шагом. Добела раскалённый зноем диск солнца уже сильно клонился к закату, когда мы подъехали к Ерзовской горе: «Маньша, вон город видно!» – чтобы хоть как-то ободрить меня, сказал отец.

Мне уже надоело трястись в телеге, всё время на этом ужасном солнцепёке.

По тракту нескончаемым потоком шли и ехали люди. В душном воздухе не успевала оседать пыль. Травы возле самой дороги до того пропылились и поблекли, что казались неживыми.

На Ерзовской горе чахлый, как будто искусственный лесок сменила унылая однообразная равнина с разбросанными то тут, то там деревеньками. Городские белокаменные колокольни и купола церквей едва-едва различались в дрожащем, как студень, мареве. Где-то очень далеко, на краю горизонта, город маячил, как мираж, и едва угадывался.

От дорожной пыли першило горло и невозможно было дышать. По ту и по другую сторону тракта, насколько хватает глаз, тянулись луга, картофельные поля перемежались с хлебными.

Ближе к городу пошли хмельники.

– А это чё, тятя? – я не поверила своим глазам.

– Это растёт хмель.

– А нашто его так много?

– В городе завод пивоваренный есть. Вот им очень много хмеля надо, вот и сеют.

Едем… Едем… А города всё нет и нет. Мне надоели и пропылённые насквозь поля и хмельники. Я начинаю разглядывать попутчиков и встречных проезжающих. Вот обогнала нас, подняв облако пыли, почтовая коляска, запряжённая в пару вороных коней с бубенцами. Добрые лошади взмокли от пота. Усатый, дочерна загорелый и пропылённый почтальон в форменной фуражке с кокардой трясётся в задке коляски, сидя на мешках с почтой.

Впереди нас – кучер на козлах правит лошадьми. Чуть далее маячит мужик с большим возом. Из-за мешков виднеется только его выгоревшая на солнце засаленная фуражка. Мужик беспрестанно курит самосад, и табачная вонь доносится до нас.

Нас обгоняют многие, но мы не спешим. Воронушка и так устала.

Жар начинает спадать. Дорога становится всё оживлённее. Вот поравнялась с нами подвода. Заплаканная молодая женщина правит лошадью. Правый глаз её затёк в фиолетовом кровоподтёке. Белая кофточка порвана на груди и схвачена булавкой. В задке телеги мертвецки пьяный мужик пытается подняться, но усилия его тщетны. Он матерится, истошно орёт, раззявив слюнявый рот, и с размаху бьёт кулаком по дну телеги. Да ещё норовит пнуть сапогом женщину, но она сидит на самом краю телеги, вне досягаемости пьяницы, и он злится и скребёт доски подковкой каблука.

На пределе слышимости по дороге разносится нестройное пьяное пение, которое становится всё громче и громче по мере нашего продвижения к городу. Наконец, мы поравнялись с повозкой, под завязку набитой горланящими растрёпанными бабами: «За лесом солнце просияло, там чёрный ворон прокричал…» Слезливые, с надрывом голоса, постепенно затухая, ещё долго раздавались вдали: «Быть может, там злодейка-пуля прострелит сердце у меня…»

Дальше на обочине дороги стоит скособоченная подвода. Должно быть, авария. У телеги порвался тяж[107] и слетело колесо, хилый мужичонка пытается устранить неполадки, но у него ничего не получается, дородная баба, помогая ему, бранится на чём свет, размахивая огромным грязным кулаком перед самым носом мужика: «Нажрался, как свинья, гад ползучий! Ох уж устрою я тебе! Ох уж и устрою! Дай бог до дому добраться, да я тебя неделю кормить не буду, дерьмо ты этакое!»

Отцу, видимо, стало жаль этого забитого женой бедолагу, он остановил лошадь и помог приладить колесо к оси. Мужик долго, со слезливыми нотками в голосе благодарил отца. Даже баба перестала ругаться, а отец, вытирая листом лопуха руки, сказал: «Не стоит благодарности. В дороге всякое бывает».

Солнце уже закатилось, но было ещё довольно светло, когда мы подъехали к заставе. За линией железной дороги начинался город. Вдали виднелся дым из труб пивоваренного завода, а чуть поодаль проблёскивали огоньки деревни Подкорытовой.

Закрыли шлагбаум – пришлось остановиться. «Сейчас пойдёт паровоз!» – предупредил меня отец.

Я была поражена мощью и размерами проносившегося передо мной состава. Открыв рот, я долго всматривалась в уходящий вдаль, гремящий на стыках рельс поезд.

Ирбит был огромен! Казалось, что ни конца ни края не будет пыльным и душным улицам и переулкам. Везде сновал народ. Город мне не понравился. Я в нём задыхалась от пыли и зловония. Ирбит против нашего хутора казался настоящим свиным хлевом: воняло нечистотами, квашеной капустой и неприятными кухонными запахами.

«Неужели в городе всё ещё едят прошлогоднюю квашеную капусту? И почему такая вонь от кухонь? – недоумевала я. Ведь в деревне, когда пекут хлеб или жарят мясо в печах, аромат на всю улицу, а тут – с души воротит. Нет! Я бы ни за что не стала жить в городе!»

Лабиринтами улиц и переулков, среди деревянных хибар и каменных двух- и трёхэтажных домов мы наконец приехали на квартиру.

Нас встретил Георгий Фёдорович, открыл ворота, и мы въехали в узкий тесный дворик, сплошь засаженный невиданными цветами и деревьями. С южной стороны дома, защищённый от северных ветров, рос куст роз. Рядом ветвилась ирга. В огороде росли молодые яблони, а под ними стояли ульи.

К нам вышла сама хозяйка Афанасия Риасовна и пригласила нас в дом.

– А где у вас Димитрий? – спросил отец.

– А кто его знает, гуляет где-то! – отмахнувшись, ответил Георгий. – Теперь уж сам большой, как знает…

– Жениться ему надо! – заметил отец.

– Приводил какую-то паскуду… Пожили… Мы комнату им освободили, а она обокрала нас да смылась, – сказала Афанасия и недовольно поджала губы.

После жаркого дня в доме было душно. Мне постелили в прихожей на деревянном диванчике, и я легла. Отец долго ещё сидел с Георгием на крыльце и о чём-то потихоньку беседовал.

Перебирая в уме впечатления насыщенного событиями дня, я с трудом задремала, но отчаянный стук в ворота разбудил меня. Где-то за дощатой перегородкой заругалась хозяйка, будя мужа: «Иди отворяй! Пришло твоё ненаглядное золотце! Опять, наверно, пьяней вина».

Через некоторое время пьяные шаркающие шаги раздались сначала в сенях, а потом огромного роста детина ввалился в прихожую.

– Есть давай! – раздался хриплый прокуренный голос. – Зажги лампу, чёрт побери, ничего не вижу! – мужик тяжело опустился на диванчик, чуть не придавив мои ноги.

От ужаса я сжалась в комочек.

– Осторожно, тут спит ребёнок, – робко сказал дядя Георгий.

– Какой ещё к чёрту ребёнок? Откуда он взялся? – рявкнул Димитрий.

– Иди, Митя, в кухне поешь, – несмело предложил Георгий Фёдорович.

– А я тут хочу! И баста! Неси сюда! Да живо! Чего ты там копаешься? – громко, на всю квартиру, проревел детина.

Дядя принёс керосиновую лампу, потом хлеба, тарелку щей и ещё