Мария - Мария Панфиловна Сосновских

Будете сдавать государству молоко; можно и масло – для этого вам книжки-обязательства выдадут. Думаю, вам и самим это выгодно: продавать излишки молока, особенно в летнюю жару. В Стихиной организуем маслозавод, а приёмные пункты будут в каждой деревне и хуторе.

– Ну а теперь перейдём к вопросу о раскулачивании, – продолжал председатель. – К нам в райисполком поступили сведения, что в вашем хуторе проживают люди, которые в недавнем прошлом эксплуатировали чужой наёмный труд, имели машины. Таких в Калиновке было три хозяина, но сейчас оказалось, что один из них, Сосновских Максим Прокопьевич, своё хозяйство уже распродал, дом переписал на сына и уехал из хутора.

Перейдём к обсуждению двух оставшихся, – выступающий плеснул из графина в стакан воды, промочил пересохшее от долгих речей горло и продолжил: – Сосновский Панфил Иванович имел машины, эксплуатировал чужой труд. Кузнецов Еварест Иванович – то же самое – и машины имел, и не брезговал трудовой народ на работу нанимать… Давайте, товарищи, обсудим каждого в отдельности!

Каин опять вскочил первым, как ужаленный:

– И обсуждать тут нечего! У Панфила всё лето пилил тёс Долматов Матвей. И Стихин Яков у него работал! Да и мой Василий на него борноволоком вон сколь проробил! Словом, как ни обсуждай, кулак он и есть кулак, саботажник, Панфил Сосновский!

– Дайте мне слово! Я сам хочу рассказать! – поднялся с места отец. Собрание стихло.

– Овчинников тут в кулаки меня записал… Но ведь и кроме него есть люди, которые знают чё к чему! Тут разобраться надо. Нас с Еварестом Кузнецовым знают и в хуторе, и в Харловском сельсовете. Вот кто я такой? Да я хуже всякого батрака был при царизме! До 1914‑го тогда по квартирам скитался, даже избушки своей не было. А тут война, призвали в армию. Не меня одного, конечно. После революции у белых не служил – не как иные-прочие… Чужой труд я никакой не эксплуатировал, а, наоборот, сам что ни год к кому-нибудь да нанимался. Только и стал жить получше, что с 1925 года, как на хутор переехал. Потому что робил день и ночь, через силу и здоровье старался и сыновей своих на работе мучил.

Это верно, что Матвей Долматов тёс пилил, помогал мне. Я заплатил ему – только не за всё лето, а за десять дней. Тёсом тем я нисколько и попользоваться не успел: куда-то увезли его зимой, по приказу Каина Овчинникова – вот который здесь на собранье сидит и только что меня кулаком да саботажником честил! И завозню мою увезли и половину скотины в коммуне нарушили! Так что я давно уж – раскулаченный…

А чё до работников, дак как можно восьмилетнего парнишку-борноволока, который проездил от силы день-два, наёмным работником считать?

Вот скажи-ка, Овчинников, Ваське твоему сколь лет в двадцать седьмом году было, когда ты его ко мне борноволоком пристроил? Правильно, девятый шёл! Заплатил я Ваське, то есть тебе, как отцу? Заплатил и одежонку каку-никаку парнишке справил!

Дак зачем зря на меня наговаривать да властям подмётные бумаги писать? А мои робята, пока малы были, по всем вёснам борноволоками робили! Чё я – и детей родных эксплуатировал, чё ли?!

Насчёт машины скажу прямо: да, покупали мы на паях конную молотилку, последние гроши наскребли. Теперь эту молотилку всяк кому не лень гоняет, и каждый в Калиновке об этом знает!

Ну, плуг двухлемешный, бороны, телеги, сани – это я добровольно в артель сдам. На што мне они без лошадей-то?

А больше у меня ничего нет. Обыскивали меня ещё в 1929 году, и не один раз. Ну и теперь – идите, ищите! Остался у меня один дом. Если у вас на это право есть – дом отобрать, что ж, отбирайте! Да только я не такой, что вот сейчас выйду да домой пойду, чтоб в нём напоследок слёзы лить! Я уж тогда дальше пойду-поеду – вплоть до наркома[115]. И найду правду!

Собрание сдержанно зашумело. Перед тем как обсуждать третий вопрос, председатель райисполкома коротко сказал:

– Ну, насчёт Панфила Сосновского и Евареста Кузнецова будет всё выяснено, и дополнительные справки мы наведём! Но это потом. А сейчас на обсуждение – две кандидатуры в партию. К нам поступило два заявления. Двое ваших хуторян просят принять их кандидатами в ряды нашей партии – ВКП(б). Это Чернов Андрей Емельянович и Овчинников Каин Кирович.

Товарищи, всем вам они хорошо знакомы; оба – из беднейших крестьян. У кого какие будут суждения? Мы обязаны знать про этих товарищей всё – и хорошее, и плохое. Здесь, на собрании, вы должны подробно охарактеризовать их! Кто выступит первый?

Отец поднялся.

– Дозвольте мне ещё одно слово! Ну, про Чернова я ничего плохого не скажу. Он-то ещё молодой и в девятнадцатом году, видать, под стол пешком ходил, а не служил у Колчака в карателях, как вот некоторые!

Собрание снова зашумело. Каина Овчинникова при последних словах отца как током дёрнуло! Много лет он боялся разоблачения, потому и лез всегда из кожи, всё перед начальством выслуживался…

– Что ж, пусть товарищ Овчинников подробно расскажет, чем он занимался летом 1919 года, – сказал председатель.

Каин встал. Руки его заметно дрожали.

– Да я теперь-то и не упомню! Пахал… Сеял… У кулаков, должно быть, а у кого – забылось уж… Вот, вспомнил: батрачил я в Харловой да ещё хлеб молотил у Кочурина Михаила…

– Дак это зимой было! – вмешался дедко Ерений. – В тот год, я помню, летом нихто не молотил, потому как Колчак проходил. Все боялись, что хлеб отберут. И даже скирды в полях ложили, чтоб не сожгли их вместе с избами, да и с нами со всеми заодно!

– Значит, забыл ты, чем в то лето занимался? – наседал на Каина отец. – Хочешь, я тебе напомню? При всех напоминаю: ты пошёл служить в карательный отряд колчаковского офицера Тукманова. На чё ты польстился – не знаю. Может, на суконный английский френч с погонами, на галифе да сапоги? И недорого же ты со всеми своими потрохами карателям продался… Когда ты в деревне из завозни пленных выводил – тебя ведь узнали! Пьянковский мужик Абунтий тебя узнал, земляком назвал, а ты его – прикладом по голове! Потом и вовсе забить его хотел шомполами, да не добил – живой остался Абунтий…

– Враньё всё это, наговоры! – попытался отпереться Каин.

– Чё было, то и рассказываю. А надо – и свидетелей представлю! – отмахнулся от него отец. – Свидетели-то живы ещё! И они тебе живо напомнят,