Мария - Мария Панфиловна Сосновских

садик помещался в самой обыкновенной избе. Чашки, ложки, а также кружки дети приносили из дома. Стряпала хлеб и варила обед для садика Авдотья, которой помогала её свекровь – бабушка Фёкла по прозвищу Емелиха.

Когда мы приходили, у бабки Емелихи всегда кипел самовар и на столе лежали горячие круглые ковриги. Хлеб развешивали на весах. Дежурные расставляли посуду. Анна водружала в середину стола самовар, наливала нам в кружки кипятка. Вручала по ломтю чёрного хлеба, нам было невтерпёж ждать, когда в металлических кружках остынет кипяток, и мы съедали сначала хлеб, а горячую воду уже пили после.

Анна Петровна чай вместе с нами никогда не пила.

Она, как обычно, жаловалась бабке Фёкле:

– Опять мне от Паши письма нету! Уж не знаю, на чё и подумать. Ты, баушка Фёкла, хоть бы мне поворожила на бобах.

– А вот робят накормишь, прибегай ко мне в избушку, ужо поворожим.

После завтрака мы бежим играть на улицу кто во что горазд. «Вы, ребята, играйте возле дома, – наказывает нам воспитательница, – в лес и на реку не бегайте».

Мы шумной ватагой уходим на поскотину. Во время игры нет-нет да посмотрим на усадьбу нашей воспитательницы. От Фёклы она уже давным-давно ушла домой. Мы знаем, что у ней дома парит гусиха, в огороде на привязи маленький телёнок и курица с цыплятами, так что работы невпроворот.

Наш садик на возвышенности, и отсюда отлично видно, как Анна Петровна носит из колодца воду в кадки, поливает огурцы, потом пропалывает грядки в огороде, поит телёнка и делает домашнюю работу.

Приходит она к обеду. Приносит котелок с супом и кашу. Пересчитывает нас, проверяет, заставляет мыть руки. Мы уже проголодались и бегом садимся за стол.

После обеда опять на улицу. Воспитательнице с нами скучно; убрав посуду, они с бабкой Фёклой обсуждают, что выпало на картах.

– Злодейка у те на сердце, – уверенным, не терпящим возражения голосом говорит бабка Фёкла.

– Неужто? – восклицает воспитательница и, склонив по-куриному голову, задумывается. Анна верит картам, печалится, переживает. – В Самаре Паше глянется служить. Город, пишет, хороший! Неужели он нашёл там себе каку шмару? Я пишу, пишу ему, а он в лучшем случае раз в месяц отвечает. Неуж есть у меня разлучница? Змея подколодная… Уж я ли его не люблю?! Уж я ли его не жду?! Сохну по ему! Чё делать-то, баушка? Как быть? Научи, подскажи.

– А чё поделашь, мила-дочь? – вздыхает Фёкла. – Жисть-то она всяка. Нам, бабам, много терпеть от мужей приходится, много горя переносить. Я вот за свою жисть много перенесла… С молодых-то годов с дедком тоже всяко жили. Семерых детей воспитали, а всего-то девятнадцать было… Куда деваться? Провоешься да опять живёшь. Он умер, а мне уж девятой десяток, да всё ишо живу… Само главно, Нюра, штобы он домой пришёл. Хозяйство у те справное. Чё ишо ему надо? Сам-то он из бедности, а с тобой жил – как сыр в масле катался.

– Да как же он посмеет ко мне не вернуться? Ведь венчаны мы в церкви!

Долго ещё сидели на крыльце две женщины – старая и молодая – и беседовали.

Как-то в один день Анна Петровна наказала нам играть возле дома. Сама ушла. День был жаркий, и мы уплелись к реке. На берегу было прохладно, и так заигрались, что не заметили, как Шурка Кузнецова – самая младшая из нас – забралась в реку и завязла в няше. Мы бросились её вытаскивать, но наших сил явно не хватало. Алёшка Филиппов побежал в кусты, чтобы выломать длинную палку. Вскоре Шурка погрузилась в густую тягучую грязь по грудь. И, возможно, быть бы беде, если бы мимо не проходил двенадцатилетний Яшка Филиппов. Он что есть духу подбежал к Шурке и выдернул её из грязи.

Тут подоспела воспитательница, увидев грязную, как трубочист, Шурку, она всплеснула руками и стала отмывать её на плотике. Сполоснула и платьишко.

Утром в садик пришла Шуркина мать Ульяна и, встав в боевую позицию, заявила:

– Тебя силой воспитателем никто не ставил! Раз занялась робятами, так будь добра, следи за ними. Не нравится – откажись! Другой тут будет, а ты иди с нами в поле робь!

Анна Петровна после завтрака домой не пошла и целый день срывала на нас зло:

– В наказанье, что вы ползёте к реке, сёдни я вас не выпущу на улицу, – категорично заявила воспитательница, – играть будем дома.

– Давайте петь песни… – предложила Нинка.

– У Пашиньки рубашка! А я на платьице возьму! Не скорей ли догадается, што я его люблю! – в ту же секунду, не дослушав Нинку, затянула Анна Петровна. Голос у неё был неприятный, визгливый.

Уже через минуту мы все, как пьяные мужики в Николин день, блажили изо всей мочи: «Лучше б ты женился, свет, на Арине. С молодой бы жил женой. Не ленился!»

Потом кто-то из ребят подсказал спеть такую песенку: «Коршун, коршун колесом, твои детки за лесом. Огонь горит – твоих деток спалит».

– Стойте! – закричал Алёшка Филиппов. И с жаром запел: – С неба полудённого жара не подступи, конница-будённица раскинулась в степи! – Алёшка слова дальше не знал, и мы спели несколько раз только это.

Наконец мы были прощены и побежали на улицу.

Постепенно всё стало по-прежнему – Анна Петровна всё так же большую часть времени проводила дома. Готовилась к приезду мужа, чтобы в её усадьбе было всё от и до.

– Снится мне сон, вижу, идём мы с Пашей по берегу реки, – как обычно, делилась с Фёклой воспитательница, – он в белой вышитой рубашке, и уж такой-то ласковый…

– Ой, побежала я, бабы, – перебила рассказчицу Авдотья, – самовар нужно ставить! Обед скоро!

– Письмо, должно, придёт! – заинтересовавшись продолжением сна, вставила Фёкла. – К письму это привиделось.

– Дай-то бог! Третий месяц уж ничё нет! Вся извелась, не знаю уж, на чё подумать!

– А ты жди, милая, жди, всё равно напишет, – успокаивала Анну бабка, – пойми, вить не дома – военная служба. Всяко бывает… У меня вот Фома был на службе, война тоды была, дак мы со снохой-то с Натальей чё не передумали… И дождались, слава богу!

Отведя душу в разговоре с Фёклой, Анна Петровна отправилась домой, наказав нам, чтобы не баловались.

– А давай в бодливую корову поиграем! – предложил Лёшка.

– Чур, я бодливая корова! – запрыгав от радости, заверещала я.

Я бегала как одержимая, стараясь забодать всех, кто стоял поблизости. Тут попала мне на глаза Шурка Кузнецова. Она сидела на подоконнике. «Как же и её не