Мария - Мария Панфиловна Сосновских

школе училась, у отца дьякона был какой-то волшебный фонарь. Заглянешь туда, а там картина, потом он повернет чё-то, там уж другая. Интересно. Но оне не двигались.

– Ну а здесь вертят динаму, потому и всё движется, – сказала я.

– Народ он такой. Чё-нибудь да выдумат! – согласилась мама. И рассказала мне коротенькую историю. – Идёт по дороге прохожий, смотрит – спит пахарь. И он решил подшутить над ним. Выпряг лошадь, продел оглобли сквозь забор и снова запряг. Пахарь проснулся, смотрит, что за чудеса? И давай ругать лошадь: «Какой чёрт тебя сюда занёс?!» Чёрту стало обидно от такой напраслины. Он не вытерпел, выскочил перед пахарем и говорит: «Это люди, мне бы отродясь такое не придумать!»

Киномеханик Савва Рогачёв стал самым желанным гостем в деревне. Его очень уважали, все наперебой приглашали в гости, угощали. Даже взрослые мужики бегали за телегой и спрашивали: «Какую картину везёшь, в скольких частях?»

Вскоре Савва Рогачёв в Калиновку ездить не стал – видимо, перевели его на другой участок.

И наконец-то после двухмесячного перерыва, где-то в конце августа, с передвижкой приехал новый киномеханик – Ваня Матушкин. Это был огромный грузный детина неопределённого возраста с уже наметившимся брюшком.

Как оказалось, Ваня был ужасный «сердцеед», и в каждой деревне у него была милашка, да и не одна. При такой наружности – похожий на огромного борова, он так же, как и свинья, был не особенно разборчив в «корме» и довольствовался любой дамой независимо от её возраста и вида.

После просмотра очередного фильма народ разошёлся по домам. Добровольный помощник Яшка помог Ване перемотать ленты, и, когда они вышли из народной избы, Ваня, спохватившись, что не успел «завербовать» себе на ночь шмару, спросил:

– А где бы мне переночевать? Ну, сам знаешь, у какой-нибудь бабёнки, чтоб и блины наутро?

Яшка подумал, перебрав всех в уме, ответил:

– Во-о-н там! Последний дом с краю. Таней зовут. Насчёт блинов не знаю, а ночевать пустит. Она в амбаре одна спит, двери отворены. Ходил к ней тут один, да сегодня в город уехал.

– А собака там есть?

– Нету… Только ты тихо. Лучше через заплот перелазь, а то калитка скрипит…

Глубокая ночь на дворе. Воздух посвежел, от реки веет прохладой. Быстрым шагом Ваня идёт по улице. Крадучись проходит мимо окон последнего дома. Перемахивает через заплот. Но что это? Двор застроен наглухо, и где тот амбар, в котором спит Таня? А ещё темнота – хоть глаз выколи… А вот приоткрытая дверь, не тут ли?

Ваня взялся за скобу, шагнул в темноту и сразу наступил на чьи-то ноги. Хриплый старческий голос прокаркал:

– И чё тебя лешак водит, Борька?! Покою нет!

«Вот так номер! Не туда попал, – решил Ваня и поскорей убрал за порог свою огромную лапищу и бесшумно прикрыл дверь. – Пронесло! Тут что за дверь? Верстак, доски, пилы, топор… Нет, и это не амбар…»

Третья дверь подалась туго. Пахнуло банной сыростью. «Нет, тут баня! Ну что за чёрт?!» – зло ругнулся Ваня и ринулся к следующей приоткрытой двери.

И, о ужас! Под ногой – пустота! Наш герой с грохотом проваливается в глубокий погреб, собирая на лету многочисленные горшки и кринки. От нестерпимой боли в спине и затылке потемнело в глазах.

«Сколько кровищи-то натекло, – очнувшись, испуганно подумал Ваня, пытаясь разглядеть в кромешной темноте свою измазанную в чём-то руку, – как бы не помереть здесь… Вот, называется, сходил к Танюше!»

Поднеся мокрую ладонь к лицу, киномеханик унюхал кислый знакомый запах. «Да это же не кровь, а сметана! Поживём ещё! – воспрянув духом, воскликнул Ваня и тут же на радостях попытался подняться, но ногу пронзила острая боль. – Неужто перелом?»

– Спасите! Помогите! – заорал он во всю глотку.

Дедко Осип, услышав крик, выскочил на улицу в чём был.

– Ой, батюшки, не ладно у нас! Эй, люди, вставайте! Беда! Воры!

Через минуту его сын Григорий выбежал на крыльцо:

– Чё?.. Где?.. Кто?..

Проснулись соседи, сбежались во двор к Юдиным. Из амбара в коленкоровой сорочке вышла Таня.

– Непонятно… Где-то кто-то кричит, а где – понять не могу, – развёл руками Осип, – звук глухой, будто из-под земли. Покричит, покричит, перестанет, и опять…

Стали осматривать под крышей, в бане, в пригоне и даже в огороде. А народ всё прибывал.

– А вот он где, мужики, в яме!

– Да ведь это наш киномеханик. И чего его черти занесли в яму-то? Вот ведь притча-то… Не за сметаной ли он туда полез?

– Знамо! Оступился, вот и упал.

Ваню выволокли с большим трудом. Он орал страшно, левая нога распухла и посинела. Кто-то уже сбегал на конный двор за подводой. Закатили Ваню на телегу, как куль муки.

– К фершалу надо везти, и немедля.

Бабка Осипиха сокрушалась:

– Всё перебил в яме-то, кобель проклятой. И как он, такой бычище, в творило-то пролез? Не иначе, лешак его завёл к нам в ограду.

– Лешак! – передразнила Анна и погрозила Тане кулаком…

Не знаю, как киномеханики, но простые деревенские люди тянулись к культуре. Впервые до нас стали доходить газеты и журналы. Мой отец выписал газеты «Известия», «Путь Ленина» и юмористический журнал «Лапоть».

Журнал читали, перечитывали много раз и даже заучили наизусть.

Очень полюбилась мужикам опубликованная в журнале сказка Самуила Маршака «Побежим да полежим» про двух братьев: Фому и Ерёму.

Все читали и хохотали до упаду, при случае декламировали: «Это лодырь мой знакомый / А зовут его Ерёмой. / Это брат его родной / А зовут его Фомой. / У обоих есть работа / Да работать неохота…»

– Верно вить, робя, про нас, про худых, нерадивых, написано! – хохотали мужики. – А как они уток-то на озере увидали?!

– Говорит Фома: «Сейчас!» – начал один из мужиков.

– А Ерёма: «Через час!» – продолжил другой…

– Хто же без ружа на уток охотится? Вот бы узнать, где это было? Где-то, видно, ишо нас глупее народ есть!

– Ну и Сосновской! И где он такую смехотуру откопал, вся деревня теперь хохочет над его журналом!

Председатель

– Тише, товарищи! – прикрикнул стоящий за трибуной седой мужчина в кожаной фуражке. – Собрание единогласно постановило: председателем колхоза имени Калинина избран Сосновский Панфил Иванович!

– Он грамотный, не в пример нам, и умный, – раздался одобрительный выкрик из зала, – да и боле у нас и ставить-то некого!

Так наш отец стал председателем. Забот прибавилось. Вечные разъезды – собранья, заседанья, пленумы. Раньше мы и не догадывались, сколь ответственна и беспокойна должность председателя колхоза.

С раннего утра и до поздней ночи отца не