Мария - Мария Панфиловна Сосновских

– Ну вот, Манечка, теперь я к вам надолго. А может, и насовсем останусь. Старенька уж я, может, и не дождусь своих внуков из солдат…

Шалимов

– Мать, Люба-то у нас замуж вышла, – приехав из Ирбита, не раздевшись, прямо с порога поделился новостью отец.

– Ой, да за кого она вышла? – запричитала Парасковья. – Да, поди, самой худой человек?

– Да погоди ты! Завыла тут, как по покойнику! – рассердился отец. – Человек он грамотный, техник-лесоустроитель. Старше Любши на два года, зовут Михаилом Власовичем по фамилии Шалимов.

– Он, поди, татарин! Фамилия-то на татарску похожа!

– Да нет, говорят, русский, откуда-то из-под Вятки. Зарегистрировались они с Любой, мебель купили. Вроде неплохо живут.

Меня хорошо зять принял. Очёсливый[120] такой, образованный. Мне понравился. Любу учиться заставил. Она теперь вечерами в школу ходит.

– Ой, да как же она решилась, не знавши-то, кто он?! Какой породы-то?! Да каких людей-то! – вновь запричитала Парасковья.

– Ну, завела! – махнул рукой отец и не стал больше ничего рассказывать.

– И чё ты, Парасковья, уж так-то убиваешься? Вышла Люба взамуж. Ну и чё? Счастье её и злосчастье её, – вмешалась в разговор бабушка, – двадцать четвёртый пошёл девке. Не век же ей одной жить? Пора уж пристраиваться. И слава богу, што доброй человек нашёлся да ещё грамотный. Уж не такая она дура, што не знавши идти взамуж. На печи-то сидя, погоду не выберешь. Если уж шибко строго всё разбирать, дак и замужем не бывать! А што чужой, дак завсегда так бывает; поживёт, привыкнет. Ты, как та неразумна дочь, што матери пеняла: «Тебе хорошо было, ты вот за тятю выходила, а мне велишь идти за чужого мужика!»

– Неужели так трудно письмо послать да рассказать нам о муже? – справедливо возмущалась мама. – Как в камский мох провалились! Три слова написать и то неохота. Нашла себе мужа, выбрала! Вот и езди, как цыганка, шатайся по чужой стороне да по чужим-то углам, а дети пойдут, тогда как?

Вскоре отцу представилась возможность съездить в город, и он привёз радостную весть: «С внучкой тебя! Ты бабушка, значит, а я – дед!»

– Первая внучка! Да как же?! Когда родила? Да, поди, уж имя дали? – не смогла сдержать слёз Парасковья.

– 17 декабря в Красноуфимске родила! – поделился информацией отец.

– В день Варвары великомученицы! – сразу сориентировалась мама. – Варей назвать можно.

– Да уж назвали, только не Варварой, а Валентиной. Люба хотела дать ребёнку имя Евлалия, да мужу оно не понравилось. Я, говорит, совсем не слыхал такого имени, что это за имя такое? Будет Валентина, и всё тут!

– Ну ладно, Валентина Михайловна тоже хорошо, – согласилась мать.

– Они тебя зовут пожить, хотя бы на недельку, помочь, им с малышкой трудно, мать-то молодая.

Парасковья недолго раздумывала и на следующий день, собрав кое-какое приданое для новорождённого, уехала в город.

Прошло десять дней, и отец, не вытерпев отсутствия жены, начал ворчать: «Чё она там проживается, будто без неё не справятся?»

Но вот, наконец, приехала мама, привезла кое-каких обнов: чёртову кожу и старое облезлое сатиновое платье.

– Маня, тут тебе на лопатину и мужикам на штаны хватит! – радовалась мама выгодной покупке. – Ярмарка вить была в Ирбите, оттого я и задержалась. Всё ждала, когда откроют. Конечно, смех один супротив той, что раньше-то была, а всё же кое-что было, дак вить народу-то тьма. Со всех деревнёшек съехались. Очереди страшенные, я за этой кожей больше, чем полдня, простояла. Зато купила! – Парасковья уже в который раз развёртывала малескин на столе.

– Фатера у молодых уж больно худа, – мама поделилась своими впечатлениями с отцом, – ну какое же дело жить у хозяев?

Говорила я Михаилу: проси казённую, дитё теперя у вас, получше фатеру надо, поудобнее. Так он сказал, что им здесь удобно.

– По всему видать, человек он упрямый, ничьих советов не слушает. Всё только по-своему, – произнёс отец, внимательно выслушав рассказ жены.

– Любша-то у нас уж шибко смирёна, как она будет жить? Уж совсем у неё ни хитрости никакой, ни калахтера. Пожила в прислугах-то, совсем забитая стала.

– Разные они люди, – развёл руками отец, помолчал, тяжело вздохнул и добавил: – Уживутся ли вместе?

Школа

Зимой у нас объягнилась овца, родила три ягненочка, но одного серенького баранчика кормить не стала. Он наверняка бы погиб, но мы с мамой принесли его в избу и стали поить молоком. Я назвала его Порфишей.

Пришла весна, стало тепло. Порфиша вырос, превратился в красавца барана с большими завитыми рогами и мягкой, как пух, серой шерстью.

До чего же он был хорош! Но вот беда, он так привязался ко мне, что отказывался ходить со стадом, а всё время находился дома и выпрашивал подачки. Когда я выгоняла остальных овечек на поскотину, Порфиша где-нибудь прятался за углом, а потом, когда овцы убегали своим табунком, он, вдруг выныривая словно из-под земли, требовал себе отдельного угощения. Приходилось бросать все дела и идти за капустным листом, карлябной[121] и свекольной мякиной[122].

Я сшила узду и выводила Порфишу в огород, чтобы он мог полакомиться молодой сочной травой. Но отец, увидя это, запретил: «Ишь чё выдумала! Навадишь его, будет перескакивать огороды, пакостить».

Отец, видимо, лучше знал бараний нрав и оказался, как обычно, прав. Однажды Порфиша, потянувшись за наиболее вкусной, по его мнению, травинкой, порвал узду и сбил меня с ног. Я ловила его, но он резво ускользал от меня, весело прыгая по грядкам с овощами, не забывая выдёргивать и пожирать морковку со свеклой. Я смогла его выгнать только тогда, когда он нажрался, как бочонок, и захотел пить.

Напившись из колоды, он долго лежал в тени под сараем, раздутые до предела бока ходили ходуном, рот был раскрыт, рогатая голова лежала на земле, и с тоской и болью он смотрел на меня своими глупыми бараньими глазами, прося о помощи.

О горе! Я изо всех сил старалась поднять его, разминала бока, массажировала. «Что делать? – металась я по двору, вытирая слёзы. – Если Порфишу не поднять, то он умрёт от обжорства!»

Приложив огромные усилия, я растормошила барана, и мне удалось поднять его с места. Он сделал шаг, другой, и я до самого вечера осторожно водила его по ограде.

Взрослые так и не узнали об этом происшествии, и вечером разговоры были только о школе.

– И кто это выдумал, какой дурак, в