Мария - Мария Панфиловна Сосновских

моё левое плечо. Вот она к вашему огороду подходит…» Но я сколь ни смотрела через плечо ворожеи, так ничего и не увидела, кроме рамок да темноты в зеркале. Глаза-то у меня худо видеть стали, всё время реву, а тогда и вовсе только три дня после пожара прошло.

Ой и народу к ней отовсюду идёт и едет – тьма. Ворожить, привораживать, лечиться. У её ограды подвод больше, чем в Харловой у сельсовета. Уж шибко она для людей услужлива да гостеприимна, а уж разговорчива-то! И красива-то она, и аккуратна, и в дому-то порядок.

– Чё это она такая молодая, а ворожбой да наговорами занимается? – спросила мама.

– Судьба такая. Ведь известно, что все бабы с Куликовских хуторов ведьмы да ворожеи.

– Ну а следствие-то наводили, дак чё говорят? – снова поинтересовалась мама.

– Да был следователь. Пожительство-то у нас вить было застраховано. Ничё определить не могли… Я только на одно думаю: поджог. А подозревать-то кого? Один бог знает! Ну да, наверное, Павла. Она всё как по полочкам разложила. Но вить ворожбу-то к делу не пришьёшь, – Марфа напилась чаю, повздыхала, поблагодарила маму, вышла из-за стола и села на лавку. – Вечно скорее, вечно бегом… Как строились-то мы, на работу бегом! С работы домой бегом! Теперь вот и спешить некуда! Ни кола ни двора. Ни скотинки. И делать-то теперь нечего…

Безответная любовь

Жизнь стала понемногу налаживаться. Мужики, собираясь в пожарнице, спорили до хрипоты, обсуждая происходящие в хуторе изменения.

– Посевную-то я даже и не заметил – пролетела, как птица, – мигом всю землицу тракторами вспахали! – восторгался Андрей Емельянович.

– Новая власть многого требует, но и много даёт, – вторил ему дед Иван, – в Харловой-то вон какой медпункт построили, больных принимают, в аптеке лекарства от всякой хвори продают! Скоро семилетнюю школу откроют. Раньше-то только в Знаменке такая школа была.

– Слышал я, что и в Сосновке начальную откроют, – поделился новостями Андрей Емельянович, – вагановским-то да сосновским школьникам красота будет, а не учёба! Бегать в школу близко – рукой подать – каждый день дома. А то в Харловой-то надо было к кому-то на квартиру проситься, канитель-морока.

– Чудеса! Неужели власть о народе вспомнила, поди, не к добру? – удивлялись мужики.

Действительно, вскоре в Сосновке, в бывшей кулацкой избе открылась четырёхлетняя начальная школа. Летом в деревню приехали три учительницы: двое совсем молоденькие девушки-комсомолки, третья замужняя с ребёнком. Та, что постарше, стала заведующей школы.

Сосновка, конечно, деревня глухая, народ тёмный, необразованный, ни клуба, ни избы-читальни. Одна пожарница, где вечерами собирается деревенская молодёжь. Квартир для учителей нет, пришлось новоприбывшим самим искать и размещаться кому куда, по одиноким старухам.

Ольга Ивановна, заведующая школой, определилась на постой к бабке Агафье, изба которой находилась недалеко от её работы.

Молодые учительницы, Пелевина Татьяна Петровна и Занина Васса Ивановна, сняли комнату в одной из деревенских изб и с энтузиазмом принялись за преподавание.

Ничего не предвещало неприятностей, и, возможно, их бы и не было, если бы не наивная молодость девятнадцатилетней Татьяны Петровны. Но, как говорится: «Кто не был молод, тот не был глуп».

У родителей, сдававших комнату юным учительницам, был сын Мишка, двадцатилетний оболтус. На работу ленивый, а курить папиросы да к рюмочке приложиться первый охотник, а уж до девок, упаси бог, как охоч.

Родители ни в чём не отказывали единственному сыну. Костюм новый – пожалуйста! Гармонь надо стало – купили. И то сказать, парень – картинка, красавец, танцор, а поёт – заслушаешься! А уж симпатичный-то какой, девки так и льнут к нему. Учительница тоже не смогла устоять против Мишкиных ласковых речей и смазливого личика. И пошли тут шуры-муры. А в деревне, да ещё в такой глухой да маленькой, ничего не скроешь.

Конечно, Татьяна понимала рассудком, что Мишка непутёвый, но сердце говорило другое. Как тут быть? Сколько ни старалась Таня бороться со своим чувством, но всё безуспешно. Стоило только ей встретиться с парнем, как сразу же пропадала, куда-то улетучивалась вся её воля. Глупая, слепая, девичья любовь бывает хуже и коварнее самого заклятого врага.

Для Мишки же Таня была просто сиюминутным увлечением. Он начал гулять с девками чуть ли не с четырнадцати лет. К двадцати годам он перебрал своих деревенских почти всех. Многих обманул. Парни его за это сильно недолюбливали и даже не раз поколачивали. Но гармонист он был хоть куда, а как же в деревне без гармониста – с тоски умереть можно.

Были у Мишки зазнобушки и в других деревнях: в Вагановой и Харловой.

Тане он не раз уже изменял, но наговаривал на своих посторонних милашек, оправдывался перед молодой учительницей, обнимая её за плечи, жарко нашёптывал на ухо: «Темнота тут, Танюша, девки да и парни тоже, поголовно безграмотные. Поговорить не с кем. Тоска зелёная! А я не такой. Скучно мне с ними. Не интересно. Я вот, к примеру, книжки хочу читать, а где их тут возьмёшь? Хорошо хоть с тобой встретился, а то бы… Я вить тоже после Харловской школы хотел в Знаменку учиться ехать, да отец не отпустил. Кто, говорит, дома робить будет, матери помогать? Пришлось подчиниться, а то бы теперь уж тоже, может, учителем был».

На самом деле всё было совсем иначе. Харловскую четырёхклассную школу Мишка еле-еле окончил к пятнадцати годам. Сидел в одном классе по два-три года. С грехом пополам получив документ об образовании, Мишка больше не притрагивался к книжкам и, кроме гулянок, ничем не интересовался. Даже газеты и журналы, которые отец аккуратно каждый год выписывал, не интересовали сына.

Таня каждый раз, поднимаясь с постели утром, думала, что сегодня же порвёт все отношения с Мишкой, но как только наступал вечер, она, наскоро проверив тетради своих учеников, задувала керосиновую лампу, потихоньку одевалась и под храп хозяйки ускользала на улицу и бежала к пожарнице, где, как обычно, веселилась молодёжь.

Когда Татьяна выходила на круг, приглашая кого-нибудь из парней танцевать, девки по углам, грызя семечки, со злобой поглядывали на неё, думая: «И откуда только свалилась на нашу голову такая краля, модница да красавица. Парни-то с ума посходили, глядя на неё. А уж одевается так, что и в городе редко кто так одет. Богатая и образованная, не нам чета. Такая всех парней отобьёт».

После вторых петухов веселье в пожарнице затихало. Молодёжь парочками расходилась по домам.

Михаил, забросив ремень гармони на плечо, провожал Таню:

– Ну и далеко же ты живёшь, дорогуша, – потирая замёрзшие руки, говорил Мишка