Мария - Мария Панфиловна Сосновских

в Германску убит в Австрии. Младшой у красных служил – под Ирбитским заводом убили, а доченька при родах на двадцать шестом году умерла. Легко ли всё это перенести? А живу вот, как сова на крыше, восьмой десяток доживаю. Душа не слюнка, не выплюнешь. А тебе, Танюша, жить да радоваться, ты ещё цветочек лазоревый. Всё наладится. Всё хорошо будет. Вот увидишь!»

Сидели обе радостные, весёлые до поздней ночи, где распарывали, где шили. «Вот тебе и справа к венцу, – шутя сказала старуха, – сейчас всё просто – приходят жених и невеста в сельсовет, им бумажку напишут, и всё готово, живите благословясь. А мы ране-то – хлопот-то. Недаром говорилось, бедному жениться – ночь коротка! Дел – тьма! Сперва оглашенье, потом свадьбу сряжать. Сколь народу занято. Ладно, если свадьба в зимнее промежговенье[129], а если осенью, то вить ишо у всех работа. Хлопотно шибко было, если кто добром-то взамуж выходил. Если убёгом – друго дело. Были и такие, как вот вы теперь. Таких поскорее вечером венчает поп, они в сани да и были таковы. Преж тоже вить всякое бывало, которы после свадьбы-то, смотришь, через месяц-два и уж родит, а чё поделаешь, в девицах не соблюла себя. Хоть и венцом всё прикроется, а худа-то слава навек».

Ночью Татьяна несколько раз просыпалась, вставала, смотрела то на часы, то в окно на дорогу. Несмотря на позднюю осень, было ясно, крупные звёзды усыпали всё небо, светила ущербная луна, в палисаднике голые ветки рябины были седы от инея. Волнение матери передалось ребёнку, и он отчаянно бился и толкался в животе. Было ещё очень рано, пропели вторые петухи. Таня, забывшись в тревожном сне, снова и снова видела одну и ту же картину, будто она маленькая девочка, и едут они с матерью на телеге, и им надо пересечь какую-то безымянную реку. Моста нет, брода тоже. Вода буквально на глазах уходит, и остаётся страшная, непролазная грязь. Как обычно бывает во сне, спящая ничему не удивляется и всё происходящее воспринимает как должное. Мгновение – и вот она уже взрослая, а не маленькая девочка, выскакивает из телеги, бежит к реке. Её ноги с каждым шагом всё глубже погружаются в вязкую тину, и вот она уже тонет. Безвольное тело погружается в глубину, она пытается кричать, но не может издать ни звука. Собрав последние силы, она кричит и с ужасом просыпается.

Хозяйка уже топит печь. Гневно шумит самовар. Старуха заглядывает в горенку: «Ты чё, дева, сёдни всю ночь худо спала и во сне ревела?» Татьяна рассказала свой сон. «Не к добру это, – ответила бабка Матрёна, но заметив, что Таня приуныла, решила её приободрить, – да вить сёдни четверг, а на четверг сны не сбываются, не тужи!» Самовар вскипел. «Чайку вот попей да беги в школу-то».

В школе Таня не находила места от волнения. Сердце её то замирало, то усиленно билось. Когда-то прекрасное, чистое, нежное лицо её было уже давно обезображено беременностью и в этот день то горело огнём, то покрывалось смертельной бледностью.

В перерыв, после второго урока, Ольга Ивановна подошла к Тане:

– Ты что сегодня такая, будто не в себе? Поди, случилось что?

– Мы сегодня со своим поедем в Харловский сельсовет регистрироваться, – оживилась Таня, глаза её заблестели.

– Вот как?! Давно, давно пора! – лицо Ольги Ивановны вытянулось, она отвернулась и, как показалось Тане, с усмешкой фыркнула. – Ну а где же вы жить собираетесь?

– Не знаю, время покажет, – тихо ответила Таня.

– Ну что ж, рада за тебя, поздравляю!

Раздался звонок, и Ольга Ивановна, взяв тетради, поспешила на урок.

Таня же стояла ещё несколько минут в оцепенении. Каким-то особым чувством она поняла, что слова, произнесённые сотрудницей, были сказаны не от чистого сердца, а с какой-то издёвкой, в них слышалась ирония умудрённой жизненным опытом женщины.

Последний урок Татьяна провела точно во сне. После звонка, когда ребятишки, хлопая крышками парт, подхватывая сумки, гурьбой посыпались из класса, она очнулась от своего забытья, взяла классный журнал и вышла в коридор. Постояла у двери соседнего класса, послушала, как первоклассники хором, нараспев поют: «Ма-ма! Ма-ша! Ма-ла!»

Потом, как бы решившись, спешным шагом зашла в раздевалку, оделась и выскочила на улицу.

Сильно подмораживало. Дул северный пронзительный ветер, заметая опавшую листву и пыль на дорогах. Не помня себя, она прибежала домой. Сердце отчаянно билось. Обед у хозяйки был готов с утра, но есть не хотелось.

Бабка Матрёна волновалась не меньше невесты:

– Вот я достала тулупишко, выхлопала да кое-где починила. На езде-то смотри, холодно, а у те пальтецо-то тоненькое. Вон на улице-то падера[130] какая, не иначе в ноче-то снег падёт, а то у меня все кости ломит. Если Михайло захватит из дому тулуп – ладно, а не захватит – бери этот. Не лишной будет в коробке, ни в кошеве, со всех сторон дует. Хоть на плечи накинуть да ноги прикрыть. А там, у сельсовета, в коробке оставьте, кто на его обзарится? Кому тако дерьмо надо?

Невеста была готова, а жених всё не ехал. Часы-ходики на стене показывали сначала час, потом два, три и четыре. Все глаза проглядели. Да что ж это такое, в пять в сельсовете никого не будет, все уйдут домой. Ну где же он? Улица точно вымерла – нет никого.

Бабка суетится, старается успокоить учительницу, а у той уж давно льются слёзы из глаз и крупным жемчугом срываются со щёк на белую батистовую кофточку. «Вот по картам-то дак выходит, его кто-то задерживает, какой-то вроде казённый король. Я уж сёдни сто раз ворожила. Ну-ко, ещё поворожу».

Бабка продела карты через дверную скобу, при этом тихо под нос приговаривая: «Тридцать шесть сестёр и братьев, сынов и пасынков, дочерей и падчериц, отцов и матерей, вы все чёрные, вы все белые, вы все красные, послужите мне верную службу, неизменную дружбу». Подошла к столу и начала гадание: «Тридцать шесть картей четырёх мастей, скажите всю сущую правду. Где, при чём находится трефовый король?» Прищурившись, внимательно взглянула на карточный расклад: «Да это што? Опять двадцать пять! Снова при казённом короле! Да чё он, один уехал в Харлову-то? Вот ишо бы чичас подъехал по доброй дороге, дак успеть можно. Пойду-ко я ужо до конного двора, погляжу, не запрягат ли он? Потороплю».

Бабка Матрёна быстро облачилась в старенькое заплатанное пальто, накинула шаль и вышла из дома. Когда она свернула в проулок, навстречу ей попался