Мария - Мария Панфиловна Сосновских

В деревне за хозяйственными заботами забыли про роман молодой учительницы и деревенского сердцееда Мишки. Прошёл сев. Потом дождливый сенокос. Подошла холодная дождливая осень. Начался новый учебный год. И тут сразу все в деревне заговорили, что Татьяна Петровна, похоже, что с брюхом.

– Бабушка Матрёна! – с плачем начала разговор учительница. – Помоги! Что-нибудь сделай, чтобы мы с Мишей сошлись. Люблю я его. Сохну по нему. А он избегает встреч со мной. Пропала я. Как я рожу незаконного ребёнка?! Хоть головой в петлю! Что я родителям-то скажу? А он, подлец, как узнал, что я беременна, стал совсем-совсем другим, даже разговаривать не хочет. Всё раньше говорил, что любит только меня одну… Вот она, любовь-то! Помоги мне, бабушка Матрёна, вся надежда на тебя. Неужто у него сердце каменное? Ведь его ребёнок у меня будет! – Таня долго, сквозь слёзы, взахлеб упрашивала хозяйку что-нибудь сделать, как будто всё её теперешнее счастье зависело только от этой старухи. В слезах и истерике молодая, красивая, образованная женщина стояла теперь на коленях и готова было целовать руки неграмотной, тёмной, деревенской старухи.

Бабка Матрёна была в растерянности. На самом деле она ничем не могла помочь и теперь ругала себя, что так нагло из-за жадности нахвастала в тот зимний вечер, что она всё может. Вместо того чтобы учить уму-разуму молодую девушку, она невольно стала сводней.

– Ну чё ты, полноте, уж так убиваться, можа, ишо всё и наладится. Сделаю, чё знаю. Ты постарайся, чтобы он пришёл сюда.

– Да не идёт он больше! На улице позавчера встретились, так он прямо сказал, что нам не о чём говорить. Ещё месяц-полтора тому назад всё не так было. Что с ним сделалось? Кто его расстроил, ума не приложу. Не думала я, что он таким подлецом окажется.

– Ты тоже хороша, связалась не зная с кем! – бабке начали надоедать эти стоны и причитания. – Шалопай из шалопаев, прохвост из прохвостов. Поглянулся сатана лучше ясного сокола. Самого-то поят, кормят и одевают отец с матерью. Гули-погули! Што он за муж?!

Но Матрёна, повидавшая много на своём веку, была хитрая, себе на уме, и не стала разубеждать молодую неопытную учительницу, что она не знает никаких приворотов и присушек. А наоборот, строго и деловито сказала: «Ну ладно, раз он сам сюда не идёт. Мы дым по ветру пустим!»

Бабка открыла вьюшку, взяла бересту, подожгла спичкой и стала вслух говорить: «Как бересто горит, корчится, так пусть сердце раба божьего Михаила гори и корчись. Дым-атаман иди по горам, по долам. Найди и приведи раба божьего Михаила к рабе божьей Татьяне». Этот наговор она слышала от одной старухи ещё во времена своей молодости.

Татьяна сидела долго, всё прислушивалась, не идёт ли её любимый. В деревне уже прокричали первые петухи и наступила тишина. В тягостном ожидании прошло час или два, и произошло чудо, где-то вдалеке раздались призывные звуки знакомой гармони. Это он! Но радостное щемящее чувство было оборвано звонким девичьим голосом, затянувшим частушку: «Попоём, подруга, песен, попоём-поухаем, говорят, что девка с брюхом, подойдём, пощупаем!» Звуки гармошки становились всё громче, и уже под самым окном девки пропели: «Дорога моя подруга, пойдём сходим на бугор, там сидит девчонка, плачет, её бросил ухажёр!»

Прошла неделя, другая. Михаил так и не пришёл.

– Толку-то никакого нет от ворожбы, бабушка Матрёна. Нет! Не вернётся он ко мне, чует моё сердце. Всё кончено между нами. Дай мне что-нибудь, ну хоть травы какой. Не хочу я рожать, лучше смерть, чем так жить.

– Да чё ты выдумала, какая трава теперя, когда брюхо на нос лезет? Сколь уж?

– Да скоро семь…

– Ну вот, ты чё выдумала, живую душу губить, грех вить это. Чё уж теперя? Не соблюла себя… Не ты, девонька, перва, не ты последняя. Терпи, неси свой крест. Ране-то уж на што строго держали нас, да и то всяко было. Роди робёночка, куда ж его девать, не котёнок, не щенок, не выбросишь. Блюди себя, может, и тебе добрый человек найдётся, возьмёт, не побрезгует. Тем более што ты учёна да грамотна. Нонче жисть-то не прежня. А если уж обязательно надо тебе Михаила приворожить, сходи ты в Ваганову к Павле, она, говорят, шибко на это мастерица. Может, она же его от тебя и отворотила? На страсть знающая баба! Все наши бабы и девки то и дело к ней бегают…

У Мишки никогда не было далеко идущих планов. Казалось, что он и сам не знал, что может вытворить через минуту.

Вдруг он ни с того ни с сего зашёл к Татьяне. Она сидела за столом и проверяла тетрадки.

– Танюшка, милая, прости меня. Ведь я люблю тебя, – нежно произнёс Мишка, обнял её за шею, поцеловал и понёс, и понёс любовную чепуху.

– Я так ждала тебя, милый! – пересохшими от волнения губами прошептала Таня, как будто и не было горькой обиды, выстраданной долгими мучительными ночами.

– Коли уж так, давай, Танюшка, женимся, и делу конец. Вот только сначала я на тракториста выучусь, это недолго, месяцев на пять, к весне дома как штык буду. Я уже всё обдумал. Эх, Танюшка, поживём ишо! Стоит ли горевать-то!

– Миша, дорогой, как же мне ждать до весны-то тебя? Видишь, я какая, расписаться бы нам поскорее, а то…

– Ну и распишемся. Я готов хоть сейчас. Да вить пока до Харловой доедем, в сельсовете-то никого не будет. Ладно, завтре я как раз поеду за направлением на курсы трактористов, а ты приготовься, я заеду за тобой. Моё слово верное! – Мишка повертелся, повертелся, и стало ему скучно. – Ну, Танёк, я пошёл. Жди завтре, ужо заеду, поедем с тобой венчаться.

– Буду ждать, – еле слышно сказала Таня.

Учительница до полуночи примеряла платья, выбирая, в каком же ей ехать завтра в сельсовет. Одежды у неё было предостаточно, но всё было мало и не подходило для её располневшей фигуры. Наконец, выход был найден, решили сшить платье из новенькой шевиотовой юбки чёрного цвета.

«И слава тебе, господи, видно, обумился наш парень. Одумался! А женится, с годами, может, и жизня ваша наладится, – утешала невесту бабка Матрёна, – мой-то старик, вот тоже, не тем будь помянут, покойна головушка, с молодых-то годов, как петух, везде поспевал. А потом под старость обумился, дак опять хворость какая-то нашла. Всего я с ним натерпелась, а вить ране-то не было моды расходиться. Только и знала, што робят рожала да хоронила маленьких. Двое сыновей живых было да дочь. Старшой