Мария - Мария Панфиловна Сосновских

– Да ни одной, чё уж говорить, врать я не намерена! Да уж шут с емя, с вещами-то, мне хоть бы дочь-то найти, а остальное дело наживное.

Павла уж надела шубейку и шаль и с нетерпением ждала, держа в руках ключи от кладовки и амбара. В избе и горнице было просмотрено всё, и ничего подозрительного не нашлось. Вышли в сени. На скамейке стояли цинковые ведра, в углу вёдер на пятнадцать чан квашеной капусты, прикрытый чистой скатёрочкой.

Следователь приоткрыл скатерть, пряный запах капусты ударил в нос. Понятая Мария Степановна, зачерпнув полную щепоть капусты из кадки, запустила в рот. Облизывая обмоченные в рассоле пальцы, Мария сказала:

– Сколь не скусна ли у те, кума, капуста, и с чем ты её солишь?

– С чесноком да с укропом! – живо похвасталась Павла.

– И куда ты экую прорву насолила её? – не унималась соседка, намекая на гостинец.

– А когда я меньше-то солила? – не замечая намёков, ответила ворожея.

– Ну, извиняйте, хозяйка! Служба! – сказал на прощанье участковый.

– Ничего, бывает! – сверкая белыми в обворожительной улыбке зубами, сказала Павла. – Служба есть служба, вы тут ни при чём! Чичас самовар наставлю, быстро вскипит! Он у меня послушный, – вмиг на столе уже была посуда, свежие пирожки, шаньги, топлёное молоко и сахар. – Дорога-то дальняя. Покушайте, чем бог послал. Извините, чем богата, тем и рада! Никак вас не ждала. Чичас угольки в загнётке вздую, яишенку сварганю. Да вы разболокайтесь[132], садитесь за стол!

– Нет, хозяйка, благодарствуем, мы не чаи распивать к вам пришли, а по делу, так что мы уж пойдём, нам некогда. А всё же вам, товарищ Ваганова, придётся прекратить ворожбу-то, – кряхтя, напомнил участковый.

– Полноте, не буду уж никогда! Можете и карты забрать. Народ и так меня любит. Придут попроведать, а выгонять я не умею…

Захват Самары

– Парасковья, слава богу, в Самаре белы! – вбежав к нам в избу, истошно завопила соседка.

– Да чё ты говоришь, откуда они возьмутся? – удивилась Парасковья.

– Дак ить я не сама выдумала, в «Правде» написано. Я-то читать не умею, а дедко-то вить грамотный, – соседка пихнула под нос Парасковье замызганную газету.

– Ну чё написано? Где? Дай я прочитаю! – Панфил быстрым движением выхватил «Правду» и впился в неё глазами.

– Корниловна нам эту новость принесла. Чуть свет прибежала, газеткой трясёт, глаза бешеные. Я уж испугалась, думала, пожар али помер кто, – ни на минуту не переставала тараторить соседка. – Дедко-то мой глянул, говорит, всё верно – в Самаре белы. Ну я тоды к вам.

– Постой трындеть, это заголовок в газете так называется, «Захват Самары», а описывается 1918 год. Давно это было! Какие теперь, откуда белы-то в 1936 году? Чтоб больше не говорено было про белых!

– Кто знал, что это не сейчас! – пригорюнилась соседка. – К чему и писать было, если это давным-давно было?

– Чуть не двадцать лет живём при советской власти, а они, дураки, всё ещё царя ждут! – усмехнувшись, произнёс отец. А потом, когда соседка ушла домой, добавил: – Жаль только, что такие, как Каин, к власти пробились. Много горя от них простому народу будет…

Действительно, порой на высокие посты назначались такие люди, что народ только диву давался. Взять хотя бы Каплана – председателя РИК[133]. Мой отец, лично его знавший, говорил: «Когда я был председателем колхоза, мне приходилось бывать у него в квартире. Живёт, как барин, занимает целый дом, уставленный дорогой резной мебелью, кругом ковры. Его, как какого-нибудь царского чиновника, привозят и увозят на машине… Не худо живут коммунисты, когда народ с голоду мрёт. А сколько ещё таких чинодралов Капланов по стране жирует? Не было справедливости, нет её и не будет!»

Пробившиеся на высокие посты лизоблюды, выступая на собраниях, до хрипоты говорили о долге, чести и патриотизме, но сами, пользуясь своим служебным положением, купались в роскоши. Когда же им указывали на неудовлетворительные результаты их работы, они неизменно кивали на врагов советской власти.

Начались аресты. Иногда, просто по подозрению или по чьему-то наговору, тёмных, безграмотных, деревенских жителей арестовывали, увозили без суда и следствия, и больше о них никто ничего не слышал.

Стали садить в тюрьмы стариков, которые служили в царской армии и были награждены медалями. Ветераны притихли, попрятали подальше в сундуки свои георгиевские кресты, перестали ходить в пожарницу.

В тот год в Харловой было арестовано несколько семей, многие из оклеветанных впоследствии умерли в тюрьме.

Помню, как выгоняли из дома многодетную семью Анфии Исааковны. Её больного мужа Валентина Ивановича Пономарёва три дня продержали в сельсовете без пищи и воды, так как всякие передачи продовольствия арестованным были строго запрещены. Когда, наконец, бедолаг погнали в город, муж Анфии, не выдержав издевательств и унижений, умер, так и не дойдя до Ирбита. Анфия осталась одна с четырьмя детьми. «Пустите меня с детьми хотя бы в своей бане пожить, – молила она своих мучителей. – Меня не жалко, хоть детей пожалейте!» Но её мольбы не были услышаны, и бедной женщине пришлось скитаться между деревнями и хуторами вместе с детьми. За несколько зимних месяцев моложавая и красивая женщина превратилась в дряхлую старуху. Анфия была согласна на любой труд за малую краюху хлеба и пару картофелин, но на работу её никто не нанимал. Люди сами боялись попасть под арест за эксплуатацию чужого труда или за связь с раскулаченными.

Совсем отчаявшись и обезумев от горя, страданий и нищеты, Анфия уж даже была согласна отдать в детский дом младшую дочь Зину. Но детдома были все переполнены и добровольно детей не принимали. Надо было везти ребёнка в город и просто-напросто подбрасывать к дверям интерната.

В нашем хуторишке с отъездом Каина, самого яростного потрошителя чужого добра, вроде стало потише. Жителям Калиновки невероятно повезло, что сосновский Панфил смог найти компромат на Каина, но в других деревнях народ бедствовал от бесчинств своих же земляков, которые раньше ничем не отличались от остальных жителей, а теперь, обласканные нынешней властью, превратились в зверей.

Взять хотя бы хутор Вольная Поляна – там свой, пробившийся к кормушке, «идейный революционер» Долматов Ферман – в прошлом известный на всю округу вор и конокрад. Поговаривали, что за деньги он не гнушался пойти на любую подлость и преступление, вплоть до поджога. При царской власти несколько раз сидел в тюрьме. В 1905 году был сослан на каторгу. В революцию объявился дома. И вдруг стал первейшим активистом на селе. Сумел так выслужиться перед районным