Мария - Мария Панфиловна Сосновских

было дома; всё надо проверить самому, распорядиться людьми, отчитаться в сельсовете и в районе. Что-либо делать дома, для своего хозяйства, отцу было совершенно некогда.

1933 год для нашей семьи было самый тяжёлый – мы голодали. Всю весну и лето только на ягодах и грибах. Овощи, овцу и поросёнка пришлось продать, чтобы оплатить часть иска за украденную у Васи на лесозаготовках колхозную лошадь. А куда денешься? Не оплатишь – тюрьма.

В эту осень отец настоял, чтобы Василий на лесозаготовки отправлялся пешим. «Если будем каждую зиму терять по лошади, то совсем по миру пойдём!»

– Чёрт тебя привязал к этой должности! – ругала отца Парасковья. – Дома гостем бываешь! Совсем от домашней работы откололся! Всё заседаешь! Всю работу взвалил на меня. Активист! – истерично кричала она. – Скоро, наверно, в партию вступишь?!

– Ну и вступлю! – огрызался отец. – А тебе чё надо?

Особенно ругань усиливалась на следующий день после того, как отец приводил ночевать какое-нибудь начальство из района.

– Самим есть нечё, да корми ишо всякую швалюжину![118] На чёрта они кому нужны? Ты хочешь выслужиться, а мне какая от их польза?

– О-о! Пошла, поехала! – говорил отец и убегал на улицу.

К весне 1934 года в колхозе дела шли совсем плохо – есть людям было нечего. Росло недовольство. Отец на должности председателя совсем измучился и заболел – сильные головные боли преследовали его, усиливаясь во время собраний и совещаний.

Отец неоднократно обращался в сельсовет, чтобы его переизбрали.

– Что же мне делать? – жаловался на здоровье отец. – В голове такая свистопляска после всех этих заседаний. Лечиться мне надо.

– Потерпи до Октябрьской, – слёзно просили в сельсовете.

В конце февраля отец решил съездить в Ирбит показаться городскому врачу.

– Ну, мать, собери доктору на подарок. Да заодно и молодым гостинцы. Завтре в город еду! – объявил он жене. – К Егору Фёдоровичу зайду, он мне и посоветует, к какому врачу обратиться. А на обратном пути товар для сельпо заберу.

– Ты только с оглядкой езжай с товаром-то, – обеспокоилась Парасковья.

Действительно, после убийства Савелия Сосновских многие стали опасаться ездить за товаром в город. А случилось вот что: потерялся мужик из деревни Сосновки, который вёз для харловского магазина продукты.

Выехал он из города один, с целым возом сахара, конфет, круп, соли и чая, а домой не приехал. Поздно ночью к воротам пришла только лошадь с пустой телегой.

«Савелко Сосновской потерялся!» – весть с быстротой ветра разнеслась по хуторам и деревням.

«Как? – удивлялись все. – Куда он мог деваться? Не иначе кто-то ограбил! Вот тебе и вози товар. За казённое добро человек пострадал. Давно такого не было, чтоб подорожничали. Уж не Паша ли Рясов вытрясся из тюряги да стал по дорогам грабить. Ну тоды, робята, житья не будет…»

На третий день Савелия нашли в Устиновом логу под мостом.

– И так, слыш-ко, запрятан, што ни с которой стороны ничё не видно! – поделился с Панфилом страшной новостью всеведущий Филипп. – Пронька из Вагановой случайно наткнулся. Подъезжаю, говорит, к мосту, лошадь вдруг задичала-задичала и никак на мост не идёт. Он спустился к воде, смотрит, а из реки сапог торчит. Пронька бегом в сельсовет! Милиция наехала. Теперь следство идёт.

– Ну, нашли, кто убил? – поинтересовался у рассказчика Панфил.

– Да, вишь, тут дело-то какое. Два мужика из Пьянковой вместе с ним в Ирбите товар получали и даже ехали вместе до Куликовских хуторов. Там коней поили. После оне свернули на Пьянково, а Савелко поехал в сторону Харлово и вот тут, под мостом, оказался, место-то глухое. Мужиков-то тех, говорят, арестовали да в город увезли.

Убийство Савелия всколыхнуло весь район. Каждый день люди интересовались друг у друга: «Ну чё слышно-то? Кто убил Савела-то? Дознались?» Но проходил месяц за месяцем, а убийца так и не был пойман…

Парасковья, переживая за мужа, весь день не находила себе места. Но, несмотря на страхи, которые она навыдумывала, поездка отца закончилась благополучно.

– Тять, привёз книжек? – подбежала я, когда отец зашёл в избу.

– Нет, Маньша, не привёз. По магазинам ходить было некогда, а Любша с Михаилом только позавчера ещё из Вятских Полян приехали. Отпуск-от у его, оказывается, два месяца был. Я зашёл – у них узлы, чемоданы, в комнате холодище, не прибрано ещё. Любша на кухне толкошится, гоношит[119] поесть чё-то. Ну, я сразу к Егору, думаю, там хоть лошадь распрягу, напою да корму дам. Он мне посоветовал обратиться к Лежнёву. Говорит, лучше врача-терапевта во всём городе нет.

Сходил я к нему. Он мне рецепты выписал, велел лекарства принимать…

Не успел Панфил рассказать городские новости, как в избу ввалился Филипп. Поднял руку, увидев иконы, хотел, видимо, перекреститься, но передумал и тут же опустил:

– Добра здоровья! Панфил, ты никак из города в сельпо товар привёз?

– Привёз! Проходи, садись на лавку.

– А махорочки-то елецкой привёз?

– Привёз! Привёз и спичек, и махорки, и папирос.

– А рыбы никакой не привёз? – настойчиво продолжал допытываться Филипп.

– Нет! Рыбу на другой базе получать надо. Говорят, нашему сельпо разнарядки нет. Да у меня и так все сани ящиками были заставлены. Товар не тяжёлый, а громоздкий.

– Панфил, ты председатель у нас, похлопочи, штоб, значит, в нашей потребиловке хоть махра без перебоя была.

– Я над сельпо не начальник! Там я распорядиться не могу. У них своё начальство.

– Раз куришь, надо самому табак садить, – вмешалась в разговор Парасковья, – раньше вить садили, не надеялись на готовое-то. Ишь обленились!

– Много работы с ним, – попытался оправдаться Филипп.

– Много работы! – передразнила мама. – А чё тебе делать-то? Насади полный огород. Да и ходи. Зато будет всю зиму свой табак!

– Ладно уж, пойду я, – сказал Филипп и взялся за ручку двери.

– Ишь сколь вони нанёс, совсем продух своей махрой, ненавижу! – напоследок крикнула Парасковья и демонстративно замахала фартуком, разгоняя табачный запах.

…В конце октября, как и обещали в сельсовете, в колхозе состоялось отчетно-выборное собрание. Отец пришёл домой довольный и сияющий: «Ну, слава богу! Сдал все свои дела! Еле выпятился! По нездоровью всё же освободили от председателей. Просили остаться до весны, дескать, некого ставить. А если до весны, то это значит уж и до осени, там посевная, сенокос, уборочная, обмолот, и пошла, и поехала круговерть. Спасибо Андрею Емельяновичу, он за меня настоял. Вы что, говорит, мужика в гроб вогнать хотите, ведь все знают, что он нездоровый и справка от врачей, что вам ещё? Пусть кто другой послужит, молодых продвигать надо».

Проводы

Крестьянская