Мария - Мария Панфиловна Сосновских

чё же вы, начисто нас разорить хочете, что гоните на всю зиму в заводы?! Ведь мы, сами знаете, только зимой и удобряем землю. Как болота застынут, трунду долбим да на поля возим. Если мы по всей зиме рук к земле не приложим, так у нас и расти ничё не будет!

– А хлеб – сдай государству! И мясо, и яйца, и шерсть – тоже сдай, – выкрикнул ещё один, – а хлеб-то какой нам остаётся – охвостье одно! А едим-то мы чё? Половина лебеды в хлебе! Как же мы должны жить да робить с весны до зимы?! – шумело собрание.

Конечно, на эти вопросы председатель сельсовета ответить не мог. Да и кто он – исполнитель приказов сверху – должность у него такая.

Несмотря на всеобщее недовольство, людей отправили на лесозаготовки. В Калиновке стало тихо и пусто, словно во время войны.

Смолокуренный завод работал, пока оставался запас берёзового корья и выкорчеванных пней. Но вот сырье кончилось, дрова для смолокуренных печей – тоже, а заготовлять-то некому: в домах одни бабы да дряхлые старики – много ли они сделают? А тут ещё сильные морозы ударили… На заводе с трудом топили одну печь, а потом и её перестали. Завод остановился.

Стали приходить письма с лесозаготовок. Оказывается, калиновцев разослали чуть ли не по всему Уралу.

Пришло письмо и от Любы. Она писала, что они, четыре девчонки, находятся в посёлке Новая Ляля. Рубят и возят лес, живут в бараке. С питанием очень плохо, а корму лошадям и вовсе нет. Выгребают из-под снега кочки с сухой травой, вырубают их топорами, а потом размораживают. А нормы непомерные, если не выполнишь – дают полфунта чёрного хлеба да несколько мёрзлых картофелин.

После такого письма мы с мамой долго ревели, а отец тяжело вздыхал, думая о несправедливой и нелёгкой крестьянской доле.

Иной раз к нам заходил Еварест Кузнецов – посидеть, погрустить да на жизнь пожаловаться.

Говорил он больше о своих сыновьях. Они оба у него были на лесозаготовках, да только братьев сельсовет послал порознь: Фёдора – на станцию Лопатково, а младшего, Якова, – аж под Тагил. Еварест и беспокоился – как там Яшунька?

За чаем Кузнецов говорил отцу: «Я намедни намекнул Каину Овчинникову – мол, чем других-то всё время на лесозаготовки назначать, сам бы хоть разок съездил!» Озлился Каин: «А хто, – говорит, – руководить-то будет?!»

И чё делать, кум? Бросать уж всё, чё ли, да уезжать куда-нибудь? Замучают теперь нас лесозаготовками, и робят наших замучат!»

Этим же вечером к нам заглянула Авдотья Касьяновна. Вошла, перекрестилась на иконы, поздоровалась и вполголоса заговорила:

– Дядя Панфил, я к вам – наскоре[111].

Слышала я, как деверь мой Афонька говорил, что Каин Овчинников списки подал в район на вас, Евареста и Максима. Под раскулачивание подводит. Написал, што и машины имели, и работников держали… Матвея Долматова припутал – будто он у вас задарма робил.

Что все вы трое, – Авдотья замялась, вспоминая мудрёное слово, – сапожники… нет, кажись, чё-то другое… никак и не упомню словечки эти ихние…

– Саботажники, наверно, – догадался отец.

– Вот-вот, оне! Это самое словцо и есть! Ну, и ещё всяку ахинею[112] несли… Я, как услышала, что Афонька с моим-то мужиком насчёт списка этого толкуют, так из-за печи выглянула и говорю: – Мол, нашли тоже кулаков! Панфил да Максим из самой что ни на есть бедности тянулись, и на хуторе про это каждый знает… Тут мой-то как попёр на меня – чуть не избуткал![113] Не твоего, кричит, глупого ума дело! Ты вон за робятами лучше следи, а то оне у тебя всё бегают грязные да сопливые!

Теперь мой-то с Афонькой в сельсовет ушли, а в сенях, я слыхала, говорили промеж собой, что к нам в Калиновку начальство из району вот-вот приедет… Я и побежала вас предупредить… Только вы уж меня не выдавайте, дядя Панфил!

– Спасибо, Авдотья, что предостерегла! Не беспокойся – ни одна душа об этом не узнает.

Отец предупредил о скором приезде районного начальства Евареста и Максимову жену Афанасию: сам-то Максим в это время в городе был, а когда он вернулся, то ночью на две подводы уложил пожитки, сверху усадил детей, привязал к задку телеги корову и уехал из хутора навсегда.

Через день в Калиновку на двух подводах приехали районное начальство и сельсоветчики. Все жители от мала до велика сошлись на общее собрание.

«Ох, чё будет-то, чё ещё власть выдумает?» – шептались люди, испуганно переглядываясь.

Раньше народу в Калиновке было столько, что «народная изба» никак не могла вместить всех. Теперь же, когда людей из-за лесозаготовок стало меньше, изба казалась просторной, даже лавки не все были заняты. К столу президиума пробрался Каин, отчего-то сиявший, ни дать ни взять новенький пятак.

Открыл собрание председатель райисполкома.

– Повестка дня такова, товарищи! Первое – ознакомить всех и принять устав сельхозартели. Второе – о ликвидации в Калиновке кулачества и приём кандидатов в ВКП(б)[114].

Товарищи! Началась организация укрупнённой сельхозартели имени Калинина, в которую должны войти деревни Пахомова, Стихина, хутора: Калиновка, Беднота и Хлебороб. Всем жителям предписывается добровольно войти в артель, а значит, сдать тягловую силу, то есть лошадей, и весь инвентарь: телеги, плуги, бороны. Из живности – по одной корове, свинье, по две овцы, а также домашнюю птицу.

Земля обобществляется, за исключением приусадебных участков. Хлеб и все продукты в конце года будут делиться между членами артели по трудодням. Для лучшей обработки земли члены артели сообща, на артельные деньги, смогут покупать сельскохозяйственные машины. Это ведь не по силам отдельному домохозяину? Правильно я говорю? – Оратор замолчал и как через прицел пулемёта посмотрел на присутствующих. – А для членов артели государством будет открыт кредит на приобретение машин!

Председатель райисполкома говорил долго. Потом ему задавали вопросы. Каин встрял первым:

– А кто в артельное правленье-то войдёт?

– Это решат сами члены артели – кого они изберут на общем собрании!

Каин осёкся, сел на место. Собрание зашумело. Послышались голоса:

– И правильно! Мы ишо посмотрим, кого выбрать в правленье! Надо ведь людей хозяйственных, а не таких, у кого изба без крыши стоит!

Каин смекнул, в чей огород камень, помрачнел, даже рожа пятнами пошла, однако смолчал.

Тут протиснулся поближе к столу дедко Ерений:

– А скажи, товарищ хороший, как с налогами-то будет? Какие мы налоги платить станем и сколько?

– За дома и постройки, понятно, члены артели должны платить страховку. А кроме того – налог с приусадебного