Мария - Мария Панфиловна Сосновских

Послали нас, значит, этих головорезов разбить или в плен взять, короче говоря, обезвредить. Попал я в отряд особого назначения. А чё там особого?.. У нас и ружья-то не у всех были. И все мы – простые солдатишки, деревенщина. Ну я-то хоть действительную отслужил и воевать довелось, а которые молодые, так пороху и не нюхивали.

Ладно, что командиром у нас был Матвеев – заводской, из-под Екатеринбурга откуда-то, человек бывалый и много повидавший. Ну, решили, не силой, так хитростью брать. Да вить Тукманов тоже не дурак, всё же кадровый офицер царской армии! Кроме того, и оружие у них не чета нашему – пулемёт даже был.

Выслеживали мы их долго. И выследили ведь! Да и что говорить, повезло нам… Тукмановцы винный склад как раз грабанули. Хоть и шибко строгий и лютый у них командир, но дисциплину удержать не смог. Так что пальба с их стороны спьяну-то не больно прицельная была!

Захватили мы офицеришку с несколькими бандитами, но всё же нескольким сволочам удалось бежать. Место для боя не способное: склады, подвалы… Чёрт ногу сломает, и темно уже стало, когда мы бандитов-то прищучили. Человек семь их скрылось. Прочесали мы все соседние дома, ещё четверых нашли – одного в руку раненного, остальные как сквозь землю провалились. Пленных мы чекистам сдали, а сами дальше пошли.

Уж шибко много зла Тукманов со своим отрядом сотворил: до самого Ирбита, во всех попутных деревнях красных порол, вешал да расстреливал.

Из пленных бандитов один мне знакомый был, из деревни Нижней. Уж такая гадюка, я бы его своими руками придушил! Да нельзя, пленный ведь… Моё дело – взять, а там военно-полевой суд разберётся! Не видал я его потом нигде больше, бандюгу этого…

– А кто ж он таков был? – перебил мужика отец, торопясь узнать подробности. Телега уже давно грохотала по ирбитской мостовой, и Панфил боялся, что пассажир в любой момент может уйти.

– Тебе-то на что это, мил-человек? Думаешь, небывальщину я тебе понёс? Ни капельки. Всё – чистая правда!

– Да ты не обижайся, я ведь не из-за недоверия, – примирительно сказал отец. – Я почему интересуюсь-то: а может, ты герой? Может, про тебя в газету писать надо, а тех белогвардейцев, удрали которые, найти, разоблачить да судить!

– Тоже, героя нашёл, – хмыкнул мужик, – таких, как я, много было! Ох и полегло тогда нашего полуголодного да почти безоружного, «геройского» брата! Ведь чуть ли не голыми руками воевали, но одолели-таки! Тебе, мил-человек, с самим товарищем Матвеевым поговорить бы. Он ведь долго ещё здесь, в укоме[110], работал – мы с ним после гражданской-то не одинова встречались… Тогда тут вот, – собеседник показал рукой, – на углу Торговой и Александровской, в Казанцевских складах штаб белогвардейцев был. И пулемёт вон в том окне стоял… не воспользовались они им по пьянке, а не то мы бы с тобой, может, и разговоры сейчас не разводили…

Сказывали, что у хозяев соседнего дома портки и рубахи пропали. Потом в нужнике одёжу военную разглядели… Троим бандюгам бежать удалось. Кому – про то не ведаю.

А вот Костарева Яшку из Нижней деревни я хорошо знал. Семью его после, уже в конце двадцатых, раскулачили и сослали, а сам Яшка больше в деревне не показывался. Может, ещё тогда, в девятнадцатом, расстреляли его…

На прощанье мужик протянул отцу руку:

– Звать меня Буньков Михаил Иванович, а живу я в Кекуре, от въезда с тракта – третий дом налево. Если надо, так легко найти! Ну, бывай здоров!

«Вот это новость… это всем новостям новость!» – думал отец, возвращаясь в Калиновку.

Потом уже, будучи в Харловой, зашёл к знакомому – Петру Кочурину. Тот тоже был участником боёв девятнадцатого года. Немало удивившись осведомлённости отца о давних событиях, он подтвердил, что был такой в укоме чекист Матвеев, который захватил карательный отряд Тукманова, чинивший зверства в Крутихе да и в других деревнях.

Отец не случайно до поры до времени молчал: деревенские мужики очень уж неохотно вспоминали девятнадцатый год. Большинство из них не хотело воевать ни за кого – ни за белых, ни за красных. Вот и прятались призывники по лесам да колкам: «И без меня, небось, обойдутся… Жнитво – вот скоро, а тут – с ружом бегай!»

После Покрова в Калиновку приехало начальство.

– Пошто приехали? – недоумевали мужики, рассаживаясь на лавках в «народной избе».

– Пока нет снега – а его, может, ещё долго не будет, – с вашей Калиновки надо отправить на лесозаготовки в Лопаткову двадцать пять человек пешими лес рубить, – огорошил хуторян председатель сельсовета. – Называйте кандидатуры!

Каин, как всегда, не мог усидеть, первый вскочил и зачастил:

– Панфила Сосновского с сыновьями втроём, Евареста Кузнецова с сыновьями втроём, Максима Сосновских – тоже втроём с сыновьями!

– Погоди ты, Овчинников, не егози лишка, – прервал Каина председатель, – Сосновского и Кузнецова ввиду пожилого их возраста и как передовиков смолокуренного производства оставим при заводе! Отправлять на лесозаготовки будем молодёжь!

Попросил слова отец.

– Вот мы гоним смолу, дёготь и бочки под них сами делаем… План перевыполнили, даже награды получили за это. Ну а теперь-то, если народ отправят из хутора на всю зиму, дак кто же сырьё для завода добывать станет?

– Ничего не поделаешь, товарищ Сосновский, есть приказ из района: искать резервы на местах. Народу у вас много, больше, чем в иных деревнях. Пусть женщины займутся этим делом, да и стариков привлечь можно – пусть все работают. Но завод останавливать – ни-ни!

– А почему же каждую зиму из моей семьи, например, на лесозаготовки посылают? Свет клином на мне сошёлся, чё ли?

– Позволь, Панфил Иванович: у тебя второй сын уже совершеннолетний, а ещё и не бывал на лесозаготовках! Пусть съездит, до Лопатковой тут близко. Имей в виду: ещё много будет разнарядок; с лошадьми лесорубов посылать станем и в Надеждинск, и в Тагил, и в Богословск. Везде надо индустрию подымать! И не только нынче – каждую зиму народ посылать будут.

На этот раз на лесозаготовки отправили и парней, и зрелых мужиков, и молодых девчат. Из Калиновки тронулся целый лошадиный обоз.

У нас в доме – плач да причитания: на лесозаготовки уехала наша Люба, а с ней – Юдина Таня, которой только-только исполнилось восемнадцать. С хутора Беднота поехали две таких же молодюсеньких девчонки – Феня Старикова и Паня Гребнева.

Опять приезжали из сельсовета, снова было собрание. Теперь уже никто не отмалчивался. Один кричал:

– Да