Мария - Мария Панфиловна Сосновских

помню я, рассказывали, жил как-то мальчишка один, настырный такой, непослушный. Родителям перечил. Убежал он однажды без материнского дозволения к отцу в поле. Так его пять дён всей волостью искали. А в лесу-то самый гнус, ягод ишо никаких. Весенние ночи – сырые, холодные. Пришлось молебен служить, иконы из церкви выносить да крестным ходом ходить.

Нашли парнишонка в суземье за тридцать вёрст. Меня, говорит, дедушко водил за собой. Кормил, и ночевал я в тепле в избушке, а потом его не стало…

Как вот тут понять? Какой такой дедушко? Тоды ишо никаких хуторов нигде не было. А лес-от в небо дыра! И вить зверь никакой не заел…

А тут ишо родитель мой сказывал, – продолжила свой рассказ бабушка Сусанна, – а он везде бывал за свою жизнь, и на рудниках, и в заводах. Много знал, покойна головушка, а уж памятливый был на страсть.

Мужики артельские золото добывали на каком-то руднике. Ну, намыли, видно, уж подходяще. И толкнул тут нечистый одного из них обокрасть товарищей да скрыться. Дак вить тот мужик напрочь заблудился в лесу с золотом-то. На двенадцатый день мужики его нашли, тень тенью и ходить уж от голода незамог. Плачет, кается, в ноги товарищам своим первым делом бухнулся: «Простите меня, люди добрые, не дайте погибнуть! А золото я бросил в лесу блуждаючи. На што оно мне? Не поешь его, только тяжесть одна». Ну, товарищи видят, тут уж и бить-то некого, кости да кожа остались. Человек уж и так наказан… Простили.

– Другое дело водяной. Тот тебе не шутник! Злой, хитрый да коварный… Всяк вроде знает: в воду не лезь, коли плавать не умеешь, а эвон сколь в жару каждый год народу в реках тонет! А который и плавать умеет, а смотришь – утонул. Это водяной людей вглубь заманивает и на дно их утаскивает!

Я ишо молоденька была – мужик один рассказывал: «Иду, говорит, поздно вечером берегом реки. Ночь месячна – всё как есть видно. Смотрю, на плоту сидит баба и волосы чешет. И уж до того красива! А волосы… Ну ни у одной нашей девки таких долгих волос нет.

Смеётся баба и пальцем меня подзывает: “Иди, мол, сюда поближе”. Остановился я. Ноги будто каменные – не шагают… Сдвинуться с места не могу. Вижу – дело неладно, а стою как пень. Все слова потерял. Силюсь вспомнить воскресну молитву, а в голове туман, и рот не отворяется. Всю память напряг, вспомнил и говорю: “Да воскреснет Бог!” А она хохочет: “А у тебя растреснет лоб!” Вот погань! Хорошо, что я дальше вспомнил молитву-то, и давай читать, аж кричу…

Погрозила она мне кулаком, да и плюхнулась в воду, а я ни жив ни мёртв от страха побежал. По переходам даже забоялся идти, а надо было на тот берег. Дак целых две версты лишних бежал, пока до моста добрался.

Бегу да оглядываюсь. Ладно, в пожарнице ишо народ был, дак тут маленько отошёл, а то бы, наверно, помер от страха».

А то вот ишо чё на моих памятях было, – на радость мне продолжила свои побывальщины[97] бабушка, – это уж я замужем была в Харловой. Наш поп и поисть, и выпить любил. Ну, засиделся у кого-то, а пьяненький уже был… Пошёл домой по переходам да большой свой крест в реку и уронил. Ночью пришла лешачиха под окно к попу и кричит: «Ни мужик, ни баба, вынь из реки шарагу!» И так, слышь, надоела! Всякие пакости попу стали водяные чинить, то ворота среди ночи отворят, то скотину распужают, то в чистой кадке с водой лягуша или крыса окажутся. Житья не стало попу. А лешачиха знай своё: «Ни мужик, ни баба, вынь из реки шарагу». Знать, крест-то святой им мешает в реке.

Нанял поп ныряльщиков, чтоб крест достать. Согласился один парень, да только дорого запросил. Рубль, говорит, дашь, полезу, а так ни за что, на такие-то страсти, может, она меня самого-то утянет?

Нет, не утянула смельчака лешачиха. Скорёхонько парень крест достал. Где пал, тут и лежал, только чуть илом затягивать стало…

– Мне Васька рассказывал, что у нас черти в голбце живут, – поделилась я своими знаниями с бабушкой. – Говорит, страшные-страшные, глаза у них красные, а во рту огонь.

– Ой, Манечка, знай, што ни в бане, ни в голбце никакой нечисти не водится. Зря пугают ребятишек банниками[98] да голбешниками[99].

…Летом, в самое комариное время, жители Калиновки вечерами выкуривали гнус из домов и конюшен: в железном ведре или чугунке жгли сосновые шишки – для дыма, так, чтоб они не горели огнём, а только тлели. В домах шишки жгли с вересовником и какими-то едкими корешками, а из конюшен комаров выгоняли дымом от тлеющего сырого навоза.

В Калиновке, расположенной среди болот и лесов, комарьё донимало всё лето, особенно в смошные[100] годы. Бабушка посмеивалась:

– Ну нет противней твари, чем комар! Маленький, а до чё ж наглый! Да ещё поёт, паршивец! А ты, Манечка, знаешь ли, чё комар-от поёт? Вот он подлетает к человеку и, чтоб втереться в доверие, пищит: «Кум-м-м!» А как насосётся крови до красного пуза, что уж еле его крылья держат, отвалится улетать, дак он тебя же и обзовёт: «Пен-н-нь!»

– Баушка, а чё поёт муха? – тут же спросила я.

– У неё разные песни. На воле она радуется: «Ж-ж-ж, ж-ж-ж», – бабушка изобразила, как жужжит муха, – а в паутине горюет…

– А как пчела? А медуница[101]? А чё гудит злой шершень? – засыпала я бабушку вопросами.

Вместе мы фантазировали, о чём беседует петух с курами, как учит своих котят кошка-мурлыка.

Весной, когда в лесу ещё нет ни грибов, ни ягод, бабушка учила меня собирать съедобные травы, показывала, как из молодой крапивы, пиканов[102] и щавеля можно сварить вкусный суп, особенно если добавить туда картошки и сметаны.

– Запомни, Маня, вот эта травка – от лихоманки, эта – лошадей лечить от запалу[103], а эта – клопов да тараканов из домов выгонять, а вон та – от крыс и мышей. А вон, видишь, та с голубеньким цветочком? Корень у неё толстый, как морковка, её можно в квашню добавить.

А как поспеет первая земляника – тут уж нас с бабушкой никакие комары дома не удержат.

Но быстро пролетало счастливое лето. Бабушка уезжала на свой хутор, а я страшно жалела об этом, хотя толком и не понимала