Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Брат Эулалио между тем деловито носился между ними, чтобы создать впечатление, будто они в многолюдном помещении, и словно в заверение, что это не так, муж высокой женщины обратил пустой взор к обрывкам серого облака, пролетевшего над мавританским клуатром. Выдающийся романист извинился: ему еще нужно поработать перед обедом, и он удалился.

Это был он, он сунулся в церковь и спросил, что я там делаю, объявила женщина с кольцом. — И не подумаешь, что он станет так себя вести в гаком месте.

— Может, он просто развлекается, неопределенно сказала высокая женщина, отвлекшись на высокий каблук, угодивший между зубов битой мозаики. Боже мой…

— Едва ли стоит ходить тут по всяким ихним местам, сказала женщина с кольцом, — У нас уже не осталось цветной пленки в камере, а здесь ее не бывает.

Брат Эулалио между тем объяснял, что выдающийся романист не давно перенес смерть кого-то очень близкого — мрачный вывод, который он извлек из частой демонстрации черного галстука.

Пocему их всех слегка застало врасплох, что выдающийся гость появился в успокаивающем шерстяном костюме в мелкую и крупную клетку и в галстуке почетного артиллерийского полка, хотя значение галстука они знали не лучше него (ибо он просто однажды его купил, проходя мимо витрины «Дживса» по Олд-Бонд-стрит, в Лондоне, куда ездил ради личного опыта совсем другого свойства). Это был рисунок из зазубренных темно-красных штрихов на голубом фоне, а романист выглядел вполне оправившимся.

Действительно, ему было бы приятнее обедать в холодной комнате за тем маленьким столом у окон, коленом к колену со спокойным конверзом, назначенным на это задание, с тяжелой красной тканью поверх коленей и согретым до пояса жаровней внизу, с углями под решеткой, чтобы защитить торчащие из сандалий пальцы, — система в духе общей персидской кровати, которую он как-то раз где-то видел (не в Персии).

— Мы уже пережили множество памятных событий, сказала женщина с кольцом за длинным столом, где как раз начался обед с безмятежным францисканцем во главе, не говорившим по-английски. Высокая женщина с щелчком закрыла свою таблетницу, пока ее муж наливал себе второй бокал вина, а женщина с кольцом перекрестилась и положила салфетку единым утилитарным жестом.

— На нас даже напал грабитель с большой дороги, подтвердил ее муж.

— Это было в поезде.

— Это все равно называется «грабитель с большой дороги», терпеливо сказал муж, улыбаясь своей жизнерадостной улыбкой. — И он даже говорил по-английски.

— На ломаном английском. И как по-вашему, что он нам рассказал? Что мы виноваты не меньше его, потому что мы здесь, потому что жертва подстрекает к насилию самим своим присутствием, сказал он, и даже привел в доказательство цитату.

— Из Дайте, как он сказал. Забрал все наши деньги, под дулом пистолета.

— Все песеты до единой.

— Но не забрал камеры, сказал толстяк. — Наверное, не знал, сколько они стоят.

— Он сказал, что сделал бы нам одолжение, если бы выкинул их в окно, представляете? Боже… до чего же у них тут холодно, содрогнулась она.

Ее муж достал свою чековую книжку и нашел клочок бумаги. — И вот нам остался сувенир. Он заставил меня это записать, чтобы я не забыл найти и прочитать эту книгу, «Трансцендентальные размышления о видимом замысле в судьбе человека», язык сломаешь, скажите. Я это записал пол дулом пистолета.

— Можете себе представить? строго потребовала она у выдающегося романиста, и он покачал головой там, будто не мог. Потом вернулся к супу, который перед ним поставила старушка, и начал есть с таким выражением лица, будто, пожалуй, все-таки мог.

— Но как тут жаловаться, сказал толстяк добродушно, — если отправляешься в путешествие по такой стране, как мы с Мами, только с одной одеждой на нас. Точно, Мами? Потом он опустил взгляд, чтобы стереть пятно с желтого галстука краем скатерти.

— В этот раз мы даже не взяли свою машину, сказала женщина с кольцом. — Сразу после этого места мы собираемся на Страстную неделю в Севилье. Я хотела посмотреть и большую ярмарку в Валенсии, но не знаю, насколько мы здесь, а она только потом. Она называется Фальяс, там сплошные фейерверки. Потом она повернулась к фигуре во главе стола и обратилась, как она считала, на его языке, поскольку она с несколькими подругами ходила на курсы, готовясь именно к таким удачно подворачивающимся потребностям момента. — Cuando tiene las Fallas en Valencia? спросила она, и повторила, — las Fallas?.[376], но поскольку произнесла как «фаллос», добрый францисканец ответил ледяной улыбкой и предложил ей хлеб.

Высокая женщина прочистила горло, передала винный декантер ни по чьей просьбе так далеко, как могла дотянуться, и сказала, что где-то читала, будто в этом самом монастыре монаха посадили под котел за то, что он отказывался попрошайничать, и что он до сих пор там. Кто-нибудь его видел? — Котел, я имею в виду.

Нет, но, когда женщина с кольцом и ее муж были в Гренаде, гид водил их на экскурсию по Hospital de San Juan de Dios[377], и им пришлось смотреть на покалеченных и обезображенных сирот, — хотя мы вовсе не для этого проделали сюда такой путь, мы не знали, куда он нас ведет.

— Какой у них там собор, я такого большого в жизни не видел.

— И звук, с которым голова того мальчика-цыгана ударилась о мостовую…

Выдающийся романист не разгибался от тарелки; и неважно, казался он задумчивым, как полагал, или нет, тем самым он хотя бы пресекал все попытки втянуть его в беседу — вернее, пока его не спросили прямо, нравятся ли ему здешние произведения искусства…

— Эмм…

— Например, тот большой Эль Греко, картина с…

— Что? Она цела? Она все еще… выпалил он, резко вскинув взгляд.

— Что?

— Нет… ничего, я… я подумал о другом. О… эмм, да это… превосходная картина, эмм пластичность персонажей, переход эмм тяжелых масел, положенных поверх прозрачных, великая ясность эмм религиозной цели без блужданий в лабиринте деталей, эмм… из страха, что может не существовать… Эмм..

— Мы видели другую его картину, я от них нервничаю, в них все как будто слишком корчатся.

— Мы видели Пьету в Гренаде, она мне понравилась больше. Вам не зябко?

Выдающийся романист набросился на рыбу на тарелке перед ним. Она таращилась вверх единственным круг лым дерзким глазом, и он отсек ей голову одним ударом. Когда мир искусства остался позади, бес страшно поднял голову мир религии.

— Это, наверное, деревенский дурачок.

— Но его не пускали в церковь? строго спросила