Распознавания - Уильям Томас Гэддис

я… понимаю. Лади прочистил горло и так резко вскинул взгляд на профиль перед собой, что удар этого взгляда как будто сбил с сигареты длинную дугу пепла, ведь больше там ничего не двигалось. Потом он опустил глаза на картину и спросил, чья она.

— Наваррете… Хуан Фернандес.

— Ах… да.

Стивен уже отклонился от нее, чтобы сплюнуть сигарету на пол и потянуться за хлебом на столе. Затем сидел и жевал с видом, будто осознает, что ест, не больше, чем на что смотрит, хотя краюха пропала быстро и вот он уже вернулся к картине с лезвием.

— Наваррете, он тоже был монахом, правда же? Лади показал свой интерес к религиозному, перенеся вес с ляжек на мыски.

— Он учился на Тициане, пробормотал согбенный над картиной, теперь работая лезвием деловитей. — Картины Тициана в Эскориале, он их увидел, когда приезжал писать по заказу короля, и у него изменился весь стиль. Он учился у Тициана Так мы учимся, понимаете ли.

— И вы, вы… реставрируете эту работу? Лади наклонился ближе, не получил ответа и вернулся на пятки у каменной стены. — Вам нужно освещение получше для такой тонкой художественной работы, сказал он. — Особенно если вы плохо видите.

— Да, оч-чень осторожно, она очень тонкая… Стивен с лезвием согнулся ближе к картине. — Но это ничего. Так теперь говорят о Леонардо. Врачи, глазные. Вы удивитесь. Что в этом секрет ее загадочной улыбки.

— Что? Чьей?

— «Мона Лиза», «Мона Лиза»… чьей! нетерпеливо пробормотал он, не глядя. — Наука нам теперь все объясняет. Тот, кто писал ее портрет, не видел, что делает. На самом деле не было у нее никакой загадочной улыбки, у этой женщины. Но он не видел, что делает. У Леонардо было плохо со зрением.

Лади наблюдал, как лезвие приближается к голой ноге в сандалии.

— Искусство объяснить не могло, продолжал голос отчетливо, но тихо, словно он разговаривал сам с собой, работая лезвием. — Но теперь мы спасены, потому что наука может объяснить все. Может, Мильтон написал «Потерянный рай», потому что ослеп? А Бетховен написал Девятую симфонию, потому что оглох. На первом исполнении он даже не знал, что ему аплодируют. У них же тогда не было измерителя уровня аплодисментов, понимаете. Кому-то пришлось развернуть его к залу, так он видел, что ему аплодируют. Затем Стивен резко поднял голову. — Я прошел все научные проверки, понимаете, искренне сказал он, и его голос впервые приобрел интонацию. Но когда он повторил, Понимаете… прерывая работу, чтобы потянуться за очередной маленькой буханкой, говорил по-прежнему глухо. Хотя хлеб наполовину зачерствел, он легко разломил его в пальцах. Тот крошился из-за тонкой серой текстуры. Он набил половину в рот, предложил вторую Лади, который быстро покачал головой, и тогда забросил ее обратно на стол. Пока жевал, на его лице впервые появилось задумчивое выражение. Хотя он мог и только казаться задумчивым, потому что его взгляд в сторону картины сосредоточился где-то далеко за ней. Стивен жевал.

— В моем родном городе была Бетховен-стрит, сказал Лади. — Мы произносили, как пишется. Бит-овен.

— Если хочешь подделать игральные кости, сперва нужно сделать идеальные. Нельзя просто подделать обычные кости, вначале они должны быть идеально верными.

— Эмм… да, я тут хотел спросить…

— Я прошел все научные проверки, пробормотал Стивен, снова взяв лезвие и сгибаясь над картиной. — Наука все разбирает на части, и тогда мы их понимаем, тогда мы все можем их повторить. Разбери все по отдельности. Тогда можно быть рассудительным. Леонардо просто нужны были очки. Вот и вся загадка. Он снова начал деловито скрести.

— Я хотел спросить, кто изображен на картине?

— Это святой Доминик. Он бичевал себя три раза в день.

— Что?

— Он придумал розарии. Их ему явила дева Мария.

— Значит, вы католик?

— Однажды одержимый признался, что всякий, кто набожно читает молитву по розарию, обязательно будет вознагражден вечной жизнью. Но вы наверняка читали Vita Dominici Ordinis Prædicatorum Fundatoris Гансенио{495}.

— Ну нет, я… боюсь я… не натыкался.

— Возможно, подзабыли, успокоил его Стивен, деловито продолжая. — Все в пятой главе, De auctore Sanctissimi Rosarii, ejusque efficacia{496}. Ну что, теперь вспомнили?

— Эмм… смутно, но…

— Он заточал и монашек, продолжал он, не поднимая глаз: — Строгое затворничество. Большинство инквизиторов были доминиканцами.

— Эм… эта, начал Лади, снова перенося вес вперед, чтобы изучить картину, — эта маленькая фигурка… фигурка здесь на кресте интересна, верно.

— Это Иисус Христос.

— Ну… да, да конечно. Я имел в виду… Лади прочистил горло. Стивен выпрямился и поднял лезвие перед собой так, будто это кисточка, а он целится поверх ее кончика, прежде чем нанести новый штрих. Романист услужливо шмыгнул. — Это распятие, я имел в виду, фигура не… выглядит живой… Он говорил пристыженно от того, что завел этот разговор, но все же продолжал, — Немного… почти маленький живой манекен… эмм, в ответ на., эмм… ведь видишь большое разнообразие эмм картин с Распятием, выражения на лице, да, одни показывают агонию, которая прям эмм… и не скажешь, что человеческая, но… а некоторые… я хотел сказать, другие…

Человек на полу достал новую сигарету из желтой бумаги и закурил. — На некоторых дешевых репродукциях кажется, будто Он просто скучает, сказал Стивен и вернулся за работу с лезвием. — Видели версию Эль Греко?

— Я… я не уверен, что натыкался. Эмм. Здесь есть картина Эль Греко, правда же. Здесь, в монастыре, наверху в… одной из комнат, картина эмм… там опускается белая птица…

Лезвие остановилось. Стивен метнул на него взгляд — мгновение, когда появилась та же ухмылка, что уже мерещилась Пади на его лице, — но тут же вернулся за работу, даже еще деловитей, с липнущим к лицу сигаретным дымом. — «Сошествие Святого Духа», сказал он, вдруг с голодной ноткой в голосе. — Он тоже учился у Тициана. Мы все учились у Тициана.

Почти минуту не было ничего, кроме спорого шуршания лезвия, и Лади наклонялся все ближе и ближе, пока чуть не кувырнулся вперед. — Но… наконец произнес он, — эта нога, от нее почти ничего не осталось. Вы… зачем вы ее убираете, это… вся эта часть картины, она не повреждена.

— Да… прошептал Стивен, — это очень тонкая работа. Что там можно изменить линию, не прикасаясь к ней. Да… «Искусственному ж замкнутость нужна»{497}, ха! Помните Гомункула?

— Но погодите, стойте! Что вы делаете? Лади поднял руку, словно хотел вмешаться. — Нельзя же…

Стивен резко повернулся к нему. — Осторожней, сказал он, когда Лади уронил руку и отпрянул обратно к каменной