Распознавания - Уильям Томас Гэддис

внезапного приступа дизентерии, вызванного маслом для готовки; и когда его взгляд упал на нее, и он в который раз осознал, что это за книга, он быстро поднял глаза и уставился на табличку на стене, приручая стыд перечитыванием слов, которые не понимал: Se ruega, рог lo tanto, a nuestros visitantes la mas estricta moralidad y compostura en todos sus actos y conversaciones, y se recomienda a las Sras. que en el ves-tido se atengan a las prescripciones de la modestia cristiana[364].

Последнее слово романист разобрал, и его озаботила строчная буква в его начале. Затем вновь его лицо захватило выражение пристального отсутствия. Действительно, его бы скорее поразило, если бы рафаэлистская Дева на стене над ним принялась вращать глазами (как та Дева из Римини{494}, сначала вверх-вниз, потом — латерально, потом — в противоположных направлениях); или если бы темная безликая фигура на стене за спиной заговорила, или поманила, или обрушила ударом на колени. И все-таки чего-то в этом роде он и ожидал — вернее, чего-то не столь угрожающего, не столь сектантского, ведь разве мог бы он признаться, что пришел, будто какой-то вульгарный грек, в поисках знака: нет, скорее некой расплывчатой, экзотичной манифестации некоего равно расплывчатого и экзотичного Присутствия, таинства эфемерных пропорций и, изложенным в его прозе, поддающегося рассудку.

В стекло ударила птица. Писатель подскочил, и отсутствие покинуло его лицо, а детали раздражения наперебой теснились его заполнить. Птица трепетала у приоткрытых окон, и он поспешил захлопнуть их опять. В этот раз ему удалось, и он снова встал там, глядя вниз. По паперти к дверям церкви молодой монах в коричневой францисканской рясе вел согбенную фигуру приора монастыря, брата Маномуэрты, почти слепого. Промелькнул старый привратник, опустил плечи и перекрестился между подбородком и грудью, и дождался, пока они пройдут. Приор был в развевающемся белом облачении, чуть-чуть не подметавшем мокрые камни. Из-за всего этого человек среднего возраста в окне над ними прочистил за стеклом горло и переступил с одной качественно обутой ноги на другую, словно его застали за подглядыванием. Он следил, как двери за монахами закрываются, с тем застенчивым видом, который преподносил как уважение, видом, который нацеплял, когда они выдвигали ящики и показывали ему казулы, расписанные золотыми нитями и украшенные мелким жемчугом, стену, где висели цепи освобожденных христианских рабов, изощренную резьбу на поручне хоров в церкви, великолепный ретабло позади главного алтаря (который и правда его впечатлил, будучи шестидесяти футов высотой), картины Сурбарана, одного Эль Греко, двух-трех итальянцев шестнадцатого века в скверном состоянии, в sacristia[365], мраморного кающегося святого Жерома авторства миланца, гробницу короля Наварры, мавританский клуатр — с апельсинами, готический клуатр — с самшитом. Все это они показывали вполне свободно и отвечали на его умные вопросы с готовностью (вернее, они, но посредством сдержанного человека приблизительно его возраста и похожего сложения, хотя коричневая ряса выделяла его пышущий здоровьем вид в лучшем свете, нежели ирландский твид, и он знал пару дежурных слов на английском). Даже приор, Маномуэр-та, который появился и затем исчез с бесшумной легкостью привидения, улыбнулся и склонил голову в кратком приветствии. Если вкратце, его со всех сторон (не считая вылазок брата Эулалио) окружили добротой и заботой, державшими на расстоянии доброй руки от любых откровений, ради которых он проделал такой путь. Хотя не обходилось, разумеется, и без языкового барьера, практически везде, кроме бреши, проделанной под натиском брата Эулалио, который врывался спросить о цене костюма в Соединенных Штатах или о той своей вожделенной книге, «Как усилить друзей и победить всех остальных».

И так день за днем. К тому же, если не кривить душой, писатель заранее готовился оградиться против любых козней, замышленных к его обращению: но никто и не пытался его обратить. Кормили превосходно, и вдобавок эта комната, эта кровать… но никого и отдаленно не интересовала его «духовная сторона», как он ее называл для своих собратьев: никто даже будто не заметил, что она у него есть, как бы робко он ни заговаривал. Обращались с ним с той же мягкой формальностью, с того же любезного расстояния милосердной снисходительности, как он приготовился обращаться с ними.

Он неподвижно стоял у окна, уставившись через собственное слабое отражение в стекле. Действительно, ему нравились необычные жгучие подергивания в неожиданных частях тела по ночам в той постели, которые можно было принять за некую манифестацию, хотя он пенял на кофе (потому что за столом, разумеется, воздерживался от вина). В той же постели его начал посещать сон, хотя казалось, что только в полудреме: он идет по какой-то непримечательной местности и тут спотыкается, или чуть ли не наступает на что-то, или вступает во что-то, и резко отдергивает ногу, что его и будило. Это все. И это тоже могло быть кофе, поскольку он не курил.

Иначе он бы непременно закурил сигарету сейчас, когда вид чумазого лимузина, припаркованного дальше по улице, чуть не закупоривая ее целиком, затуманил его лицо из-за воспоминаний о девушках из американского посольства в Мадриде, приезжавших днем ранее. Ничего такое местечко, сказала они, и предложили ему американские сигареты, которые все равно собирались отдать шоферу из посольства, если больше никому не понадобятся. Они уехали сразу после обеда, но их трепотня и пустые взаимозаменяемые образы не развеялись и после ужина. — Ну а зачем вы тогда в Испании?., если вам тут не очень нравится? спросил выдающийся романист, когда его узнали и залучили. — Работа есть работа. — А вы бы хотели вернуться в Штаты? — Мы только об этом и говорим, о возвращении, но работа есть работа.

Теперь его глаза следили за единственным, что двигалось на виду, — фигурой мужчины, который слегка нетвердо вышел из бара на той стороне площади и теперь приближался к стенам. Он двигался с неуверенностью в походке, заминками перед лужами развезенной грязи, словно не зная, с какой стороны их обогнуть, хотя в этом отношении часто не останавливался, пока не влезет в воду. В нем чувствовалось не шаткое колебание охмеления, а нервное сочетание настойчивости и неуверенности.

Затем площадь замерла, и выдающийся романист поднял глаза к профилю гор, где уже развеялись облака, обнажая на горизонте все то же серое небо, что растянулось и над головой. Он решительно повернулся к письменному столу, сел, шмыгнул и написал, «Высоко в ярком солнечном сиянии Сьерра-де-Г…, уже устав и валясь с ног после подъема по вьючной тропе вьющейся все выше от мирного долинного городка Логросан