Распознавания - Уильям Томас Гэддис

светского…») Старуха, не торопившаяся ему открыть, объяснила это тем, что им приходится опасаться попрошаек. Поскольку говорила она по-испански, которого он не понимал, писатель ответил на ее приветствие парой слов на английском, напустив на лицо, как он полагал, нечто среднее между кротостью и блаженством. Увидев как будто проявившиеся на лице признаки хвори, она поспешила прочь и вернулась с молодым монахом, с тех пор не оставлявшим его в покое.

Брату Эулалио было около двадцати, чему он никогда не позволял портить экзерсисы в мрачности, столь необходимые в его профессии — профессии не столько монаха, сколько испанца. — Somos espanoles, повторял он со строгой возвышенностью, — que es una de las pocas cosas sérias que se puede scr en el mundo[362]. И с этими словами своего — да и всех — героя, Хосе Антонио, на устах он и совершил свой исторический выбор между церковью и государством, поскольку в текущих обстоятельствах никакого другого выбора не оставалось. Больше ничего такого в этом решении не было, каждое из занятий несколько облегчало страдания, которые умножались другим и пускали корни в отсутствие обоих. Уж точно это не было вопросом страха — или отваги: недавняя гражданская война показала, что сутана — костюм ничем не безопаснее униформы. А в случае брата Эулалио ни то, ни другое не задушило бы его бойкое любопытство ко всему, что подворачивалось под руку, его простые амбиции и наивную дерзость, из-за которых он считал людей из внешнего мира — то есть извне Испании, — объектами редкого интереса и соответственно представлял им себя живым духом края, что они посетили. Он происходил откуда-то из Андалузии. У него была та первобытная манера заводить дружбу, когда копаются в имуществе любого нового знакомца, бойко забрасывая замечаниями о том, что узнавалось, и вопросами — о том, что нет. Первым делом он заметил в снаряжении выдающегося романиста стопку книг, а его первым вопросом при налете на них было, нет ли среди них Como Ganar Amigos у Veneer Todos los Otros{493}. Он говорил на ломаном английском со страстным усилием. Потом увидел пишущую машинку и взирал на нее с тем же выражением, что пытался из себя выдавить ее выдающийся хозяин при виде оригинальной статуи Nuestra Senora de la Otra Vez, в часовне. Он уже успел скрутить сигарету и теперь предложил гостю, который не курил, так что затянулся сам, сплюнул раз-другой на кирпичи пола, чтобы показать, что здесь оба могут чувствовать себя как дома, спросил, насколько в Нью-Йорке высокие здания, сколько в Америке католиков и сумму недельного оклада среднего работника, на чем затоптал сигарету сандалией и поспешил прочь. Выдающийся романист уже думал присесть и поискать глазами пустое место на стене, чтобы впериться на него в акте созерцания, который назовет «оглушенностью ошеломительным одиночеством», когда со стремительным недостуком и прошептанным, — Se puede?..[363] ворвался брат Эулалио с большой книгой под мышкой его коричневой рясы. Писатель положил одну руку поверх другой и принял торжественный вид перед, как он полагал, изложением истории монастыря, или ордена, или чем-то подобным, столь бережно обращался с книгой молодой монах, и обнаружил, что взирает на большие страницы личного альбома. Восторженный владелец листал его страницы одну за другой, достаточно медленно, чтобы можно было тщательно изучить каждую. Везде были фотографии пишущих машинок.

Ни серое небо, ни формы ландшафта из тех, что потемнее, лежавшие под ним и как будто тонувшие из-за самой своей тяжести, не успели измениться с тех пор, как выдающийся романист смотрел на них несколько минут назад. Он не имел представления о времени, поскольку позволил часам встать в знак покорности «одинокой бездне вечности», на чьем краю ожидал тут зависнуть. Он отвернулся от окна и потопал каблуком по полу, словно испытывая его на твердость. Вернее, это уже после раздосадованного взгляда на кровать, который он повторил и сейчас, хотя второй раз уже не с той силой и чувствуя меньше тревоги. Ведь были же где-то в этой огромной махине дощатые кровати или, по самой меньшей мере, соломенные тюфяки, куда, как он ожидал, его и проведут, чтобы уложить для краткого знакомства с миром, где живут «добрые монахи» — пусть и не дольше, чем нужно, чтобы донести своим собратьям в миру. Он ударил каблуком по кирпичу в полу: что-то же он им, очевидно, должен.

Его достиг звон церковных колоколов снаружи, и он обернулся, завозился со щеколдой окна, уже распахнувши врата сердца, чья скромная обстановка ожидала, когда ее затопят и сметут звучные волны голосов сих стражей, разносящих послание веры для… Он прищемил щеколдой палец и что-то буркнул.

Ведь он пришел не для того, чтобы обращаться в веру. Как отнюдь не намеревался обращать собратьев — или сестер — на родине. Он не был римским католиком, как и любым другим, и не собирался им становиться. Он считал себя, просто и вольно, христианином. Под давлением он бы назвался протестантом — просто потому что не католик. Он не ограничивал себя конкретным вероисповеданием, не входил в какой-нибудь сегрегированный культ, но ко всем относился с равным уважением. Как демонстрировали его тексты, он видел своим долгом перед собратом проповедь тех добродетелей, что укрепляют лучшие стороны людей, не отдавая предпочтения ни одной системе поклонения вокруг, почитая все, выступая во имя некоего аморфного — и вполне разумного — Добра в истинно эклектичной традиции своей страны, соратник добродетели, где бы ее ни находил, и посредник для принятых ею обличий, чтобы объяснять не человека самому себе, а людей друг другу.

Все это значило, что он обращался к собратьям в больших количествах, о чем и говорили его безмятежное лицо (на суперобложке) и его роялти.

Окна настежь распахнулись, как только последний удар улетучился из воздуха, и писатель обнаружил, что слушает наглые и разгульные звуки шарманки, гнавшей какую-то вульгарную мелодию по мокрым деревенским улицам внизу. Выдающийся романист захлопнул окна, не смог их закрыть и ретировался в другой конец комнаты, прочищая горло. Там перед ним возвысилась кровать, и он развернулся на каблуке и сел за письменный стол, чтобы уставиться на бумаги, немногие книги и висящую перед глазами табличку. Среди книг был, вместо словаря, тезаурус английского языка, зачитанный; сборник цитат, заменявший ему классическое образование; «Испания и Португалия» Бедекера, самое последнее издание (1915); и Библия, которую он был склонен оставлять на виду, открытой, в знак святости своей задачи здесь. В одной из книг не хватало страниц, после