Распознавания - Уильям Гэддис

провел онемевшую четверть часа и теперь, когда поспешил встать перед окном, вдохновляющая твердость неровного пола под ногами стерла ночь в постели (поскольку если он и видел в ней сны, то не помнил), и он встретил рассвет глазами ясными, как само раннее небо, и с чертами столь же разумно детальными и отдельными, как озаренное самообладание ландшафта перед ним, где мир проступал из той опасно пульсирующей неразграниченной массы бессознательного туда, где все удовлетворительно разделено, где со всем можно разумно иметь дело.

С видом облегчения романист открыл окна. Голоса, которые он услышал, доносились прямо снизу, и он увидел, как на паперти спорят Стивен и старик. О чем, он разобрать не мог, потому что спор шел на испанском. Они приближались к дверям церкви, и тогда старик теснил его назад, размахивая ключами на конце палки. Раз или два казалось, что Стивен их сорвет, но старик выхватывал их из его досягаемости и затем, на третий или четвертый раз, надвинулся на него. Сверху казалось, они вот-вот схватятся, но привратник обнял второго за плечи и, что-то говоря, повел его к ступеням, где бормотал уже тише, указывая время от времени посохом на горы.

В окне же выдающийся романист раз или два отворачивался, словно пойманный — или боявшийся, что его поймают, — за подслушиванием, но возвращался смотреть на них. Наконец подошел к письменному столу и минуту рассеянно шуршал там бумагами. А когда вернулся к открытым окнам, увидел, что старик стоит внизу один. Выдающийся романист посмотрел туда, куда вроде бы тот уставился, не увидел ничего, кроме пустой улицы, пропадающей из виду за стенами домов, где через несколько минут уже карабкался по склону он сам.

Он оглядел зад штанов из прочного ирландского твида, решил, что их достаточно только отряхнуть от присохшей серой субстанции, оделся и вышел на, как он сказал бы, медитативную прогулку, под чем, похоже, имел в виду бесцельное блуждание по незнакомым пейзажам, сейчас оправданное сознательно вызванным пониманием, что теперь он, после периода заточения, — снаружи стен.

Как и все остальное, дорога представляла собой плоские камни, поставленные на край для опоры, и скоро он очутился за городом. Единственный звук, доносившийся туда, где он остановился, был регулярным позвякиванием колокольчика у челюсти ослика, жующего где-то поблизости. Он постоял, словно это нарушение сельской безмятежности захватило его внимание целиком, словно вспомнилась какая-то невинная строчка из «Эклог»{510} впервые с тех пор, как он оставил Вергилия в пыльном школьном классе и больше не читал латынь нигде, кроме как на общественных зданиях. Он стоял с выражением яркой, почти святой невинности, что встречается редко, кроме как на лицах людей, исполняющих какое-то гадкое задание или то, что они считают гадким во имя стыда детства. Затем он осознал, что за ним наблюдают.

Джордж Борроу{511} описывает встречу с сумасшедшим в португальском захолустье, — когда увиденная им фигура сидела в одиночестве, на камне, и таращилась перед собой, — как самое яркое взаимодействие с запустением, какому когда-либо подвергался сей бесстрашный распространитель слова Божьего: при виде чего-то в этом духе застыл теперь и выдающийся романист, переведя взгляд от поднятого им облачка пара на фигуру, неподвижно сидящую на холме, перед аркой четырехдверной квадратной готической развалины. Когда-то это могло быть башней, или часовней, в таком отдалении от монастыря внизу, или вовсе не иметь к нему отношения. И там сидел, уставившись вдаль, Стивен. Выдающийся романист поспешил застегнуть штаны из ирландского твида и подойти с приветствием, подкошенным его стыдом.

— Смотри!

Вздрогнув, Лади обернулся посмотреть. Ничего не увидев, он спросил, — Что?

— Небо. Если бы его не писал никто до Эль Греко? Смотри на него — испанское небо.

И радуясь поводу сбежать от напряженного лица и глаз, Лади загляделся на небо. Загляделся; и поймал себя на том, что ищет, на что бы опустить взгляд, но каждая линия вела его к другой, каждая форма уступала какой-то еще более мимолетной возможности. Так он стоял, пойманный между обширными пространствами перед ним и изощренной реакцией позади, к которой чуть не обернулся в поисках убежища хоть какой-то детали, когда его остановил голос напряженного спокойствия из-за плеча — дал, по крайней мере, разрозненные фрагменты, чтобы уцепиться одним органом чувств, приостановив мучения утраты в другом.

— Встают Плеяды, сейчас, сейчас пришло время. Сейчас греки выходят в море, в их системе навигации это было время выходить в море, когда встают Плеяды, и мне пора. Это было не так просто,

— Понимаю, вы… куда-то уходите?

— Мой отец был королем. Ты знал?

— Да? эмм, да и… Лади растерялся. — Эмм, и где он?

— Да, где он? «Монарх не гибнет, он лишь исчезает»{512} сказал кто-то. Однажды он привел меня в такое же место, так же показал мне мир. Да однажды, помнишь «Я был тем царем, и все это было мое! Видишь, Ананда, как все это осталось в прошлом, кончилось, исчезло…»{513}

И на этом Лади будто завис, обездоленный вдвойне: молчание, не отягощавшее минутой ранее, стало пустым, как небо; и пока он искал глазами в небе, на чем бы остановить взгляд, стал заодно выслушивать то, что нарушило бы страшное отсутствие, которое утруждало его органы чувств один за другим, и наконец в абсурдной тревоге, нарастающей внутри из-за сознания за спиной, Лади внезапно понял, как мечет всюду свое внимание, шмыгает им, цепляется за что угодно, даже за траву, чтобы попробовать на вкус, говорит, чтобы слышать. — И где это было? произнес он, слушая. — Да, где вы жили? он подождал какого угодно ответа, и, не получив никакого, развернулся, готовый повторить вопрос, хотя бы спасти их обоих от тишины, когда звук в его горле надломился, чтобы сглотнуться, и он услышал.

— Я? в мире форм и запахов. То, что было реально для других, не было реально для меня, но то, что было реально для меня, оно… да да таким и остается.

И прислушиваясь, Лади заметил, что напряжение в голосе осталось, но изменилось, крайняя озабоченность, но без нервозности, целеустремленность, но без тех шоков исступления, что приперли вчера его к камням, в той холодной келье, где глаза, поднявшись от полотна, прибили его в объятья старика на пороге. — Я видел вас этим утром, когда смотрел в окно, что там случилось?

— Я проснулся и решил, что сейчас вечер, сходу ответил Стивен, но потом помолчал, словно все еще не был уверен и пытается вспомнить. — И что-то звенело и скребло, будто