Декабристы: История, судьба, биография - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

Удивительно, однако, не это. А то, что кандидатом в убийцы генерала-героя оказывается безобидный, добрый человек, симпатичнейший Евгений Петрович Оболенский.

Николай Греч:

«…Молодой человек благородный, умный, образованный, любезный, пылкого характера и добрейшего сердца…»

Николай Лорер:

«Все, кто знал его, не мог не любить и не уважать этого милого молодого человека. Он был душою нашего кружка…»

Евгений Якушкин, сын декабриста, в письме жене, Ялуторовск, 1855 год:

«Он олицетворённая доброта, и его никак нельзя не любить».

Всё, что мы знаем о нём до и после того рокового дня, подтверждает аттестацию, единодушно выданную современниками. Образцовый офицер, почтительный сын, заботливый опекун младших братьев. Позднее, в каторжной тюрьме и ссылке – безупречный товарищ, верный друг своих друзей. Чудаковат, правда, и с годами всё более, но сами чудачества его трогательно безобидны.

Евгений Якушкин:

«Он хочет уверить себя и других, что он с головы до ног православный и самый ревностный поклонник самодержавия и особенно Николая Павловича, – кроме этого, он имеет свойство… защищать своё мнение так, что, слушая его, другие убеждаются в совершенно противном. Поэтому разговор с ним бывает иногда чрезвычайно забавен».

Да уж, чтобы после 13 лет каторги и 16 лет сибирского ссыльнопоселенчества выступать ревностным поклонником того самого царя, волею которого оказался в «местах весьма отдалённых», нужно иметь незлобивый характер и доброе сердце. Именно такой человек смотрит на нас с поздних фотографий и с юношеского портрета: мягкий овал лица, грустный понимающий взгляд, покладисто лежащие волосики.

Правда, при таких своих качествах он заговорщик со стажем: в Союзе благоденствия с 1818 года, в Северном обществе с самого момента его образования. Но и тут его роль добродетельно-вспомогательная. Он неустанно к услугам, всё время чей-то помощник, всегда второй-третий и никогда первый. Никита Муравьёв творит Конституцию – князь Евгений внимательно читает, обдумывает, подсказывает дельное, уходит в тень. Пестель приехал вести объединительные переговоры – князь Евгений участвует, призывает всем быть вместе, ни на чём не настаивает, скромно отступает, ничего не добившись. Перед Рылеевым высказывает странное сомнение: «Имеем ли мы право, как частные люди, составляющие едва заметную единицу в огромном большинстве населения нашего отечества, предпринимать государственный переворот и свой образ воззрения на государственное устройство налагать почти насильно на тех, которые, может быть, довольствуясь настоящим, не ищут лучшего?» Рылеев в ответ решительно: «Право имеем!» – и Оболенский безоговорочно соглашается.

В дни междуцарствия он постоянный участник взволнованных собраний. Рылеев там – двигатель; князь Трубецкой – завтрашний диктатор; Якубович – порох, готовый взорваться; Каховский – кинжал в руках Рылеева; даже случайно оказавшийся в этой гуще полковник Булатов – кандидат в боевые командиры. Кто же Оболенский? Ах да, Оболенский… Ну конечно же, начальник штаба при главнокомандующем. Человек номер два, на которого, за неимением первого, посыпятся все шишки.

Участники последнего вечерне-ночного совещания у Рылеева, разойдясь по домам, спали мало и беспокойно. Оболенский, должно быть, не спал вовсе. Ранним утром 14 декабря он уже седлает коня: в непроглядной декабрьской тьме спешит по Фонтанке в Измайловский полк, в Пионерный батальон, возвращается домой, снова мчится в предутреннюю мглу: Гвардейский экипаж на Мойке, Семёновский полк на Загородном, Егерский и Московский полки от Загородного к Фонтанке. Утомив коня, ловит извозчика и летит через полгорода к Таврическому саду в казармы Преображенского полка. Дела всюду плохи: полки готовятся присягать Николаю, идти к Сенату никто не готов, лишь некоторые колеблются. На обратном пути (уже светло) встречает колонну, движущуюся от Московских казарм по Гороховой к Адмиралтейству. С ней – на Сенатскую площадь. Время близится к полудню.

Там, на площади, выясняется: не только других полков нет, но нет и главнокомандующего князя Трубецкого, и полковника Булатова. Рылеев мелькнул и исчез. Якубович закладывает странные виражи между каре восставших и свитой Николая против Адмиралтейской башни. Пущин, Каховский, нелепый Кюхельбекер – в штатском, солдатам они не указ. Из военных вождей заговора – только он, Оболенский. Начальник несуществующего штаба при отсутствующем главнокомандующем.

Да и как начальствовать? Хрупкий план, которым так вдохновлялись накануне, разлетелся вдребезги. Тех сил, что собрались перед Сенатом, ничтожно мало. Теплится ещё надежда, что вот, подойдут измайловцы, финляндцы, гренадеры… Что решится наконец Конная гвардия… Что с восставшими Флотский экипаж…

Остаётся только ждать. Топтать испачканный снег. Время от времени для бодрости духа вместе с солдатами кричать: «Ура! Константин!»

Ожидание – как струна, которую невидимая рука натягивает всё сильнее. Тянется, тянется да и оборвётся.

Генерал-губернатор Милорадович приехал в санях, развернулся, уехал. Вскоре снова появился – при полном параде, с орденами и лентой, верхом.

Через 30 лет один любопытный молодой человек, сын старого приятеля, будет расспрашивать бывшего князя, как оно было на самом деле.

Рассказ Оболенского о ранении Милорадовича, записанный по памяти Евгением Якушкиным в 1855 году:

«…Видите ли, как это было: я стою на площади впереди с застрельщиками; вдруг Милорадович едет к нам и хочет говорить солдатам. Я кричу ему: „Ваше сиятельство, я не могу вам позволить говорить“. Он не слушает меня и подъезжает ближе. Я опять ему закричал: „Ради бога, уезжайте отсюда“. Но он меня не послушал и начал было говорить, тогда я кинулся к нему и ударил его штыком в бок, лошадь в это время поворотила и поскакала, он упал к ней на шею. Я не слыхал выстрела и не знаю, когда выстрелил в него Каховский, но очень хорошо видел, что ранил Милорадовича, потому что когда ударил его штыком, то сквозь мундир показалась рубашка и кровь».

Всё это рассказано, по свидетельству Евгения Якушкина, «с жаром». А под конец интересное психологическое признание: «Одного я тут не понимаю: я на него кинулся с какою-то яростью – за минуту перед этим и всё время после я был совершенно спокоен». «Кинулся с яростью», как одержимый, а перед и после «был совершенно спокоен». Единственная вспышка ярости чуть ли не за всю благолепную жизнь.

Показания Оболенского на следствии умеренно-подробны и в общем правдивы. Категорически не признался он по трём пунктам: 1) никаким начальником штаба не был, командовать избран на площади за час до развязки; 2) полковника Стюрлера саблей не бил, да и сабли никакой при себе не имел; 3) Милорадовича ударил штыком, но глубоко ранить не мог, а стрелял в него Каховский. Третий пункт – главный, следствием принят без особенных колебаний.

Каторгу и жизнь на поселении Евгений Петрович прошёл безропотно.

Только под занавес – ещё один яркий поступок. На 51-м году бывший князь женился. Да так, что всех изумил – и